Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна
Потом увидела Владислава.
Он стоял у конца коридора, возле закрытой двери переговорной. В темном костюме, не в форме. Без знаков, без генеральской брони, без привычного официального веса на плечах. Из-за этого он казался не слабее, а старше. Человеком, который сам снял с себя часть власти, чтобы не прятаться за ней.
Он посмотрел на меня.
Не на Рената. Не на Милану.
На меня.
— Спасибо, что приехала, — сказал он, когда мы подошли.
— Я приехала не к тебе. Я приехала за правдой.
— Знаю.
Раньше он бы добавил: «Но нам нужно поговорить». Или: «Ты должна понимать». Теперь просто принял.
Это все еще ранило. Потому что правильный Владислав появился слишком поздно.
Дверь переговорной открылась. Рахманов вышел на порог.
— Все готовы?
Милана фыркнула.
— К таким вещам не бывают готовы. Но мы достаточно злые и с документами.
— Подойдет.
В комнате уже сидел Горицкий.
После задержания он не выглядел разбитым. И это было неприятнее всего. Чистая рубашка, аккуратно зачесанные волосы, та самая седая прядь у виска, спокойные руки на столе. На лице усталость, но не страх. Такие люди даже падение стараются оформить как временную служебную перестановку.
Рядом с ним сидел адвокат. У стены — следователь, Рахманов, Агата с планшетом. На столе лежали папки, распечатки, носители в пакетах, протоколы.
Я села не рядом с Владиславом.
И не рядом с Ренатом.
Между Миланой и пустым краем стола. Сама.
Горицкий посмотрел на меня с мягкой печалью.
— Таисия Владиславовна. Жаль, что вас втянули в это.
Я взяла стакан кофе обеими руками.
— Меня не втянули. Меня использовали. Разница есть.
Его взгляд на секунду стал холоднее.
— Вы повторяете чужие формулировки.
— Нет. Наконец-то свои.
Рахманов сел во главе стола.
— Начинаем. Лев Аркадьевич, вы заявили, что инициатором подмены приказа на «Северном склоне» был генерал Аксенов. Повторите позицию в присутствии сторон.
Горицкий слегка повернулся к следователю, будто ему было важнее говорить туда, где бумага станет протоколом.
— Генерал Аксенов контролировал операцию. После провала он лично настоял на корректировке расшифровки, чтобы снять ответственность со штаба. Я не отдавал приказ о смене маршрута группы три. Мой доступ был использован по распоряжению Аксенова. Тарханов действовал в рамках указаний своего прямого руководства.
В комнате стало очень тихо.
Владислав не шелохнулся.
Ренат смотрел на Горицкого так, будто запоминал не слова, а расстояние между ними.
Рахманов открыл папку.
— У нас есть технический лог узла Г-17 с авторизацией L.GOR-02. Есть запись Никиты Селивана, где он называет вас. Есть видео изолятора, где вы даете распоряжение закрыть нижний уровень. Есть черновик рекомендации о выводе Таисии Корниловой-Аксеновой из статуса члена семьи до удара. Объясните, как все это оказалось частью распоряжений Аксенова.
Горицкий почти улыбнулся.
— Очень просто. Генерал Аксенов всегда предпочитал работать чужими руками. Он понимал, что если отдаст прямой приказ, оставит след. Поэтому использовал мое имя, мой доступ, Тарханова и даже собственную жену, чтобы потом выглядеть человеком, который «слишком поздно понял правду».
Владислав медленно поднял глаза.
— Ты сейчас пытаешься продать им мой характер, Лев. Не факты.
— Характер часто убедительнее фактов, Владислав. Особенно когда речь о тебе.
Он произнес это мягко. Почти дружески.
И я вдруг поняла, как именно он работал. Не только документами. Он брал слабое место человека и объяснял через него все. Владислав контролирует? Значит, мог приказать тайно. Ренат нарушил распоряжение? Значит, мстит. Я развелась и оказалась рядом с майором? Значит, нестабильна и заинтересована.
Все превращалось в удобную версию, если убрать живую правду.
Я наклонилась вперед.
— А Никита?
Горицкий посмотрел на меня.
— Что Никита?
— Его вы тоже объясните характером? Травмой? Страхом? Он записал голосовое до того, как узнал про мой развод, до публикаций, до задержания Рената. Он сказал вашу фразу: «Слабое место всегда надо выводить из статуса до удара». Откуда он мог знать то, что потом появилось в черновике о моем разводе?
Горицкий не ответил сразу.
Хорошо.
Первый настоящий разрыв.
— Никита Селиван находился в тяжелом состоянии, — сказал он наконец. — Он мог слышать обрывки разговоров, соединять несвязанные события…
— Нет, — перебила я. — Вы опять делаете из него удобного больного. Я была его психологом. Он был травмирован, но не выдумывал технические детали. Он не знал, как они связаны, но запомнил их точно. «Не голос. Бумагу». «Глухой семнадцатый». «Нижний снег». Он говорил не красиво. Не уверенно. Он говорил как человек, который боится ошибиться, потому что знает цену ошибки. Это не похоже на вашу ложь. В его словах было слишком много сомнений для фабрикации.
Милана не