Утопающий во лжи 16 - Лев Жуковский
Ведь они уничтожили себя сами. Не сразу, но уничтожили. Не сразу, но варианты мира Сейлоста, Паккот или даже Тесэр были куда предпочтительнее на мой взгляд. Те хотя бы сопротивлялись до последнего вздоха, до последнего жреца, до последнего камня, упавшего с разрушенного алтаря их Богов. Местные же гнолы, потерпев поражение в войне Богов, решили, что для избежания окончательного захвата и геноцида своего населения они поступили, ну очень недальновидно. Я бы даже сказал глупо. Хотя, конечно, понимал почему произошло именно так.
Не сказать, что это глобально изменило ситуацию, всё же хроники могут быть превратны, а слово победителя всегда тяжелее слов побеждённого. Но подрыв грязных энергетических зарядов и распыление химикатов с орбиты, это не самое мудрое, что можно было придумать. Они отравили собственный дом, чтобы захватчики не получили его в чистом виде. Они выжгли свои поля, чтобы враг не пожал на них урожая. Они превратили колыбель своих детей в усыпальницу, и ради чего? Ради призрачной мести, которая никого не пощадила, кроме нескольких десятков миллионов истощённых, обречённых, проклятых.
Хотя своей цели они в каком-то смысле добились: последние десятки миллионов разбросанных по миру гнолов никто искать так и не стал, удовлетворившись основным кушем, разграбленными доменами Богов и растерзанным сердцем мира. Которое я видел своими глазами. Но бродить по отравленному миру в попытках довести жатву до самого конца, стало действительно не выгодно, и от этого захватчики отказались.
К тому же, не так уж и сложно было к мировому ядру спуститься с моими текущими возможностями. Ведь мне что твердь, что отравленные воды этого мира, всё едино. Я мог двигаться сквозь них беспрепятственно, просто концентрируя попеременно энергию первородного холода моего копья и эссенцию истинного света, рассекая каменную плоть планеты, словно нож рассекает мягкое масло, скользя сквозь миллиарды тонн породы со скоростью нескольких тысяч вёрст в час, к центру этого павшего мира. И там, в самой утробе мира Артхола, я увидел его сердце.
Ощущения, как я и сказал, были непередаваемые. Хотя мне и было понятно, что я радуюсь, словно бы крошкам, оставшимся на столе после праздничного банкета на сотни гостей. Богатый пир уже отгремел, гости разошлись, и блюда давно остыли, но на скатерти ещё блестели капли вина, и в трещинах меж досок поблёскивали забытые крупинки. Жалкая добыча для того, кто пришёл слишком поздно. Но даже так, зачерпнув то, что во время вторжения противник посчитал ничтожным объёмом, для меня сам этот факт был значим. Он позволял оценить скорее разницу в силе Богов и того же лорда Асхока, который замахнулся на этот статус.
И сейчас, соприкоснувшись с ядром пусть и умирающего мира, осознав тот уровень силы, что отсюда был украден, мне становилось понятно: Асхок мог иметь параметры и выше тысячи пунктов, преодолев и пятый божественный предел. Это знание охлаждало яростные порывы сильнее первородного холода моего копья. Это знание ставило на место мою гордыню. И несколько остужало мои захватнические планы, давая понять и соизмерить эту мощь. Мощь, перед которой я был всё ещё лишь незначительной фигурой на столь масштабной доске.
Опять же, зачерпнув благодаря моему навыку Пустое чрево миров энергию, которая лишь спустя десятки лет успокоилась в своей предсмертной агонии. Тогда как во время разрушения и захвата этого мира эти крошки остались лишь потому, что захватчики побоялись, что мир будет разрушен раньше положенного времени, и собрать все трофеи они не успеют. Сейчас же это было не важно. Ведь расколется мир Артхол на осколки через пятьдесят лет или через пять, уже было не важно. Местные гнолы этого финала уже не увидят в любом случае. Они вообще ничего не увидят, учитывая уровень радиации и заражения химикатами всего мира. Их глаза давно были выжжены изнутри собственной кровью, ставшей ядом; их лёгкие давно превратились в губки, источённые невидимыми клыками радионуклидов; их потомство рождалось искажённым и умирало быстрее, чем успевало запомнить свои имена.
Да и после раскола ядра мира, если оно не взорвётся, а именно умрёт, мир, точнее планета, она не расколется физически. Нет, этого не произойдёт. Произойдёт двойственность реальности, и планета постепенно, хаотично начнёт погружаться в Бездну, начиная огромными кусками бороздить бесконечные её пределы. Так уже бывало. Так уже происходило с бесконечными мириадами миров до Артхола. Это была не катастрофа, это был обычный процесс распада, медленный, как гниение трупа в холодном погребе, и столь же неизбежный.
Сколько это будет длиться и какие, а точнее кого приведут на осколки стихиальные проколы в Бездну, это очень большой вопрос. Куда эти осколки выбросит, столкнутся ли они с такими же неудачниками, как, к примеру, мир Сейлоста, или то, что от него осталось, гадать было бессмысленно.
И вроде бы из моих знаний, из древних преданий, и как минимум обрывочные воспоминания об этом были и у павшего демонического Бога Вариш'Дааша, что сама Система оберегает свои миры от уничтожения. Что есть некий незримый кодекс, некие законы, которыми скреплено мироздание миров Системы. Что хаос не должен пожирать миры безнаказанно. Но видимо, на деле это было не так. Местные Боги погибли, их алтари оказались разрушены, разграблены, но никто не пришел им на помощь, противостоять захватчикам. А может дело было в том, что напали такие же адепты Системы и это противостояние для нее было лишь очередным переделом сфер влияния между незначительными для нее мирами.
Сам же мир Артхол более был не пригоден для жизни. И получается, что по каким-то причинам, на его целостность всем стало плевать. Никто не пришёл его защитить. Никакие законы не смогли его сберечь. И всё это словно нашёптывало мне на ухо горькую истину, законы существуют лишь для тех, кто не способен преступить через них. А для тех, кто силён достаточно, нет ни законов, ни запретов, ни святынь. Только мощь. Только воля. Только право победителя.
С другой стороны, что для Системы может значить один мир, когда в ее пределах их миллиарды если не больше. Хотя, возможно, я и не прав, и Системе важно, чтобы Бездна не становилась сильнее.
Однако даже я, сумев