Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

И штаб сынов Кораха есть, а в нём

чёрный стол, покрытый сукном:

кусок зелёной выцветшей ткани

лежит на столе, как повязка на ране.

И всё по-прежнему в этом стане:

Та же пустыня, как в дни Синая!

Козни те же, как в дни Синая!

И те же глаза глядят из глазниц,

Но лика Моше[40] нет среди лиц!

Здесь соблазняют народ тщетой,

обманом красивым, речью пустой…

А идол тот же – телец золотой.

Но скупая британская почта в Сионе —

она только мелкие суммы приносит:

пятьдесят тысяч,

сто,

а счастливая весть

о том, что надежды сбылись и расчёты,

и деньги евреи шлют из-за моря,

не приходит к потомству Кораха с почтой…

И трудно сдержать им свою печаль,

своё раздраженье и гнев…

Потому что сто тысяч – это капля.

Нужно больше, намного больше:

миллион хотя бы, но каждый месяц.

И будут тогда сыны Кораха кастой —

ваятелями тельца золотого;

и пожелтеют глаза смотрящих,

когда им скажут: «Вот бог твой, Израиль!

Умножишься и утучнеешь скоро!»

И ослепит их блестящий идол:

оставят они и забудут Бога,

и голову позабудут и сердце.

Благословят они щедрость рук,

которые им каждый день дают,

как будто в дар, их воловий труд…

Я молод, и, как задира, горяч,

и если б рождён был в своей стране —

волочиться за юбками и кутить,

как многим поэтам, пристало бы мне.

Пылает кровь, как зажжённая нефть,

когда от вина веселье в сердцах,

но скалам родины нашей нужны

тоска вековая и кожа в рубцах.

От Ибн-Гвироля[41] и до меня

мудрости горы, пайтанов[42] ряд;

а у меня – шершавый стих

поэта, которому родина – яд.

Сынам Кораха песнь: радость у них!

И вот, изнемог я среди умудрённых,

изрекая много красивых фраз,

ткать покрывало для прокажённых,

чтоб язвы их гнойные скрыть от глаз.

Чтобы с трибун, довольны собой,

они могли говорить с толпой.

И я, оглушённый их слов раскатом,

сказал: притупилось моё перо;

я буду скоро, живым экспонатом,

блестеть, как музейное серебро.

Мой дед показал бы спину лукавым:

мой дед не лоточником был, а равом[44].

И для меня великая честь,

как дед мой порою, хлеб с солью есть.

И снова день: вокруг Тель-Авив,

а у меня – овечий испуг

того, кто видит не сочный луг,

а улиц и переулков разлив.

И даже язык молитвы и грёз,

язык отцов меня утомил:

весь город этот ко мне подступил,

навис и давит, словно утёс.

Куда бежать? Бреду, как изгой:

вот банк стоит, а рядом – другой…

Страна моя, родина скал и теснин!

Тут море простёрлось, там – магазин,

и я, неприкаянный, здесь один.

И вот спускается вечер: в небе

сияет Давидова царства слава.

А здесь, на родине, как на чужбине,

шаги – как будто Девятого ава[45].

В харчевню я принёс своё тело:

овцу, на которой штаны и рубаха,

и ел, и тусклая лампа мигала,

как человек, дрожащий от страха.

И бедность и тайну, и труд сидящих

за трапезой – из своего закутка

познал я, движенья их рук увидев,

когда утих во мне голос желудка.

Там Реувен говорил Шимону:

«Электростанция эта – чудо!

Вспять потечёт поток Иордана,

и перед Ярмуком[46] встанет запруда.

А в Наараим[47] – обед буржуйский,

и деньги есть, но вот незадача:

утром выходишь, как бык на пашню,

а вечером – валишься с ног, как кляча…

Но ничего…

Скоро будет иначе!»

И когда я, насытившись, вышел – в спину

упёрлась рогами корова хамсина[48],

луной озарила меня златокожей,

и ночью еврейской глубинной дрожи…

О, родина! Край холмов и долин!

Несу твоё бремя, несу один.

Есть ли дом у пса? Где ночлег обрету?

Голова моя тяжкая виснет с плеч.

Как жёваная полынь – во рту

пророка горькая речь.