Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
И могучий орёл, расправляющий крылья,
не достигнет в просторах небес заповедного края,
если сила стремленья его не направит усилья —
и тогда лишь поднимется он, до пределов мечты долетая.
И поэтому всадники наши рубежей не достигли заветных —
не достигли Евфрата, не дошли до Синая!
Ибо в кузнице битв судьбоносных, у горна,
не стоял на крутом повороте времён полководец-кователь,
чтобы форму придать раскалённой, пылающей глыбе,
чтобы видел его весь народ обращённым к огню,
устремлённым к Ливану, к Моаву[88],
к Гилеаду[89], к Хермону – к истокам Евфрата,
где горящие струи текут по протокам
той земли, что была колыбелью для нашего рода[90].
Чтобы вышел огонь и великим желаньем
опалил бы сердца даже слабых, привыкших к чужбине,
чтобы кровь омрачённых печалью, не знающих песен,
всех уставших, смущённых и тех,
кто из глиняных чаш пил гнилую болотную воду,
чтобы все здесь, как лёд, раскололись под яростным солнцем,
и запели б тогда и Ярден и Синай, и Хермон.
И Санге́дрин[91] поэтов в стихах установит законы,
зная то, что удел наш не малым народом
на Ярдене остаться в границах Моава,
что завещано нам стать народом великим,
что рубеж нашей жизни уже проведён по Евфрату.
И не пустим мы корень, чтобы вырос наш лес на Ярдене!
Если ж он разрастётся, то срубит тот лес дровосек,
ибо он заслоняет Евфрат, не давая лик мужества видеть
и простор нашей жизни…
Всегда одно рядом с другим!
«Да, с мечом будем жить – так нам разум велит…»
Да, с мечом будем жить – так нам разум велит.
Тяжко это веленье,
и жестоко оно!
Каждой каплею крови во мне умоляю я Бога отцов
сократить это время, в котором с мечом будем жить.
Чтобы лес – наш народ, разрастаясь, густел,
полный пения птиц, полный шума ветвей,
после всех дровосеков, рубивших его.
Только будем с мечом очень долго мы жить.
Я не вижу во мраке конца этим дням.
И когда на луга выйдет утром со стадом пастух,
он винтовку возьмёт, и гранату приладит к ремню,
по-орлиному глядя вокруг – днём и ночью дозор.
Да, с мечом будем жить, будем строить с мечом и пахать,
и настраивать струны, и не выпустим меч
даже в час размышлений о вечном, и в час
самой страстной любви – будут вместе и роза и меч.
По ночам станет с мужем шептаться жена,
и лежать будет меч в изголовье у них…
Смех и слёзы детей потекут по булату меча,
и венец наших песен засияет на нём.
Что ещё от Давида, от арфы его,
и от псалма, где он после боя воспел:
«Говорит Пресвятой – ликовать буду я,
буду Шхем я делить, и измерю долину Сукот.
Мне Гилъад, Менаше, мне Эфраим – оплот,
Йегуда, от которого выйдет закон.
И омоюсь Моавом, наступлю на Эдом,
а Египет – опорою буду ему[92]».
И сыны полумесяца двинутся к нам,
и укроются в нашей тени и союз заключат
побережья с пустыней, и ярость креста
ослабеет, когда обопрёмся на меч.
Если ж меч не удержим, как гордый народ,
то и воду из лужи нам пить не дадут:
не позволят сыны полумесяца нам
покупать, как в Европе, за золото жизнь.
И поддержат их в этом народы креста,
и конец будет наш, как конец ханаанских племён.
Да, с мечом будем жить – так нам разум велит.
То веление будет, как сердце, стучать
днём и ночью, и гордо охватит наш взор
весь простор нашей жизни, завещанный нам.
Но лишь только задремлет наш разум на миг,
лишь потухнет на миг гордость в наших глазах,
затаившийся враг убедится тотчас,
что оставили мы наш наследный простор.
И проделает он в наших стенах пролом,
и владыки Евфрата и Нила придут,
и захватят Ярден и Яркон[93],
и воссядут с луною и солнцем на Божьей Горе[94].
«Если скажем: «галут» – нам предстанет страданье…»
Если скажем: «галут» – нам предстанет страданье,
вопли ужаса, кровь и по мёртвым рыданье.
И от слова «галут» содрогнётся сознанье…
Я в стихах говорю: разум мой на весах
горькой памяти нашей, обречённой на вечную жизнь,
взвесил бремя народа в изгнанье и страха его
против ноши народа – хозяина вольной страны,
и нашёл, что свобода тяжелей, чем галут.
Ведь свободный народ – не о хлебе волнуется он,
а о царственной сути своей.
О стране, где свой путь выбирает он сам,
дерзкой волей своей и желаньем своим…
Сотрясает сердца эта радость его:
быть народом живым!..
Жив народ, чей удел – бремя Царства нести!
Не болят у него раны сгорбленных спин.
Он свободен в беде, он страданию рад.
Грязь ворочает он, но зато – господин!
Плач не горек ему: много сладостных слёз,
он пролил, пролагая в полях борозду,
чтобы вольным потомкам оставить надел,
чтобы воздухом вольной отчизны дышать,
чтобы прибыло счастья, прибавилось сил
в благодатных руках: Бог их благословил!..
Возвратятся и станут народом живым —
лишь сияние Царства раскроется им.
«Тяжко бремя большого народа: на нём…»
Тяжко бремя большого народа: на нём
груз величья и мощи – не спит он ни ночью, ни днём.
Как течение рек и как чащи могучих лесов —
так раздумья его и напевы, и мысль мудрецов.
Легче участь народа невзрачного: