Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
Семь субботних небес без тебя как откроются мне,
без прищуренных глаз, без реки и без леса в окне?!
Улетела волшебная птица в закат…
Подо мною земля, как открытая бездна…
Назад
мою паву зову золотую, и тает мой крик,
только имя сестры ещё помнит и шепчет язык…
Где могилы мои, на которые падает снег,
я не знаю…
Тела моих близких топтал Амалек.
Не оденется плотью живой этот прах
от элегий моих, от тоски в моих горьких стихах.
Перед взором моим золотистое пламя волос
моей павы – а прошлое ветер унёс;
слёз в глазах не осталось – там кровь вместо слёз…
Не восстанет мой дом: он под небом чужим
превратился в огонь, в груду углей и дым,
но стоит и да будет стоять, нерушим,
тот, что нам всех дороже – Иерусалим!
Не похожи на рот, где зияют просветы щербин,
твои стены! Осталась в колодцах вода.
Мы – твои сыновья, из кровавых чужбин,
не забыв о тебе, возвращаемся снова сюда.
Ты для нас был и есть, ты пребудешь во веки веков:
не возьмут тебя в плен, не наденут оков,
не пройдут по дорогам твоим вереницы рабов,
не придёт Амалек, всё круша и губя,
и в минуту отчаянья Бог не оставит тебя!..
В этот полдень над нашей страною туман,
и затмения чёрное солнце мерцает сквозь тучи.
У моих берегов патрули англичан[140],
и забор на границе поставлен колючий…
И пророчество прервано на полуслове,
и на лике луны след запёкшейся крови.
Пламя нас не спалит, не потопят нас воды.
В том суровая милость судьбы, сила нашей породы.
Велика жажда жизни у нас: из толпы беглецов,
из унынья и слёз, выйдет новое племя бойцов.
Мы у края раскрывшейся бездны увидим врага:
стадо дикое, злое, тяжёлые бычьи рога.
Им пощады не будет – настанет их день роковой,
и как Сдом, как Ашур и Бавель[143], издадут они вой.
Их цветущие пашни горелою станут травой.
Только в Книге времён, где записаны прошлые дни
нашей кровью и плачем – помянуты будут они.
Этот образ, который со мной говорил,
до того как пришла гибель в наши дома:
воплощенье Иосифа Флавия – был
для меня огорченьем, сводящим с ума.
Он меня называл «рабби Хаима сын»,
и терзал мою душу до самых глубин:
«Рабби Хаима сын! Веришь ты, что придёт
в некий день долгожданный посланец с мечом?
Что Масли́чную гору Господь рассечёт,
и широкой долиною станет разлом[144]?
И что будет в тот день вся небесная рать
за могучим потомком Давида стоять,
и сердца будем мы с его сердцем сверять?
Зарастут твои дряблые щёки травой,
Но не выйдет из лона герой и пророк,
ибо нет больше в жилах той крови живой,
потому что в сраженьях излился поток
на холмах Галилеи, у Храмовых стен,
из раскроенных тел, из разорванных вен.
Это было давно, и прошёл этот род.
А теперь у евреев лишь плач на крови,
лишь тропа, под которой трясина болот,
лишь проклятье: «В крови умирай и живи!»
Породят ли их слёзы другого Моше,
Иеошуа[145] ли встанет с сияньем в душе?
Рабби Хаима сын! Унеслось за моря
это Царство – и плешь под короной царя.
Только в грёзах они могут чувствовать жар.
Вместо Храма у них – поученья отцов,
вместо Царства великого – жалкий базар,
строят замки воздушные вместо дворцов.
Посох вместо меча…
А на что им мечи?
Только посох и нужен тому, кто с трудом
ковыляет, незрячий, в опасной ночи́
там, где стены и башни построил Эдом[146].
В нём – величье и мощь: это солнца сыны.
А евреи – печальные дети луны;
на их пасмурном небе не видно зарниц —
только тучи и стаи испуганных птиц.
Словно мясо живое, без кожи на нём,
их тела беззащитные ночью и днём.
Милость – лечь и забыться прерывистым сном.
Воду осени пьют из болотных низин,
воду слёз – пока старый не треснет кувшин.
В них надлом – от рожденья до самых седин.
Рыть могилы привыкли, привыкли к резне,
и обиды глотать и насилье терпеть.
Находить непотухшие искры на дне,
и всегда подставлять свою спину под плеть.
Древней славою душу больную ласкать,
ключ от райского сада повсюду искать,
одиноко встречать вечер пасмурный свой,
приникая к могильной плите головой…
Вся их жизнь – вечный плач, вечный траурный вой!
Разве это величья Давидова род?
Разве к ним повелитель и воин придёт
в ярко-красном плаще, под талитом броня?
В жалком племени том не осталось огня.
Горе вышло от них, незнакомое нам:
разрушенье и скверна, неверье и срам.
Точит наши устои и губит, как яд,
гасит нашу свечу…
Обрати на них взгляд:
обезьяньи ужимки и в сердце разлад» —
Но сказал я: «Как в поле колосья взойдут,
так взойдёт это племя!
Не кончится род!»
И пускай мои щёки травой зарастут,
и могильную надпись пусть время сотрёт,
но придёт тот, чей образ сиял нам в веках,
как Бин-Нун[147], он ворвётся со стягом в руках,