Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

Старый Дональд Дак покидает Фейквилль;

проезжает мимо картонной церкви,

Дома Аниматоров и кафе,

бутафорских двориков, птицеферм,

огородов частных, полей общинных…

Дональд Дак – несчастный больной мужчина.

Посмотри, как бледен он и клюваст.

Горожане, Дональд устал от вас.

Он приедет за полночь в Disney Center

и возьмёт своё, да ещё с процентами.

И не в анимации – наяву

разнесет Уолту он голову.

Стиснут Глок покрытые пухом руки.

Доктор Глок врачует любые глюки;

просто замечательный пистолет —

кашлянул и Фейквилля больше нет.

Дональд Дак заводит машину снова.

Едет мимо клоуна постового,

мимо микки-маусов и котов,

белоснежек, гномов и их кентов.

Все они покойники и подонки.

Дак глядит на карту, находит Догвилль.

Подпевает Элвису, жмёт на газ.

Никуда не денетесь, мистер Ларс.

Сидели козы, размышляли козы,

точнее, медитировали в позе

дракона, созерцали мандалу.

А сам дракон козлёнка съел и выпил,

да перебравши, из бойницы выпал

и рухнул в море, и пошёл ко дну,

но вынырнул, и вот – решил поплавать.

А рыцарю совсем отшибло память,

когда его ударили щитом

разбойники из Колдовского Леса…

Вообще-то он хотел спасти принцессу,

но посчитал спасение тщетой;

послал всех на хер и ушёл в монахи.

А мойры – или это просто пряхи —

наложницы по правде говоря,

мозги служанкам пудрили в гримёрке;

одна из них царю рожала орков,

но в этой сказке не было царя.

Служил Гаврила банкоматом

для хитрой маленькой жены.

Он сам себя забрил в солдаты

и сжёг последние жиры

в боях под городом Неровно

(сплошные ямы и бугры),

когда воздушные паромы,

согласно правилам игры,

сопровождал на дирижабле.

А как окончилась война,

стал кавалером Алой Жабы,

вольноотпущенником на

четыре стороны, но это

излишне, если напрямик.

Вооружённый пистолетом,

Гаврила – правильный старик —

в ушитом дембельском камзоле,

так под Неровно и осев,

несёт отборных инфузорий,

размером с взрослых карасей

на местный рынок. Глянь, как бойко

идёт торговля в наши дни,

и волосатую ладонь-ка

за новой дозой протяни.

Ты тоже был железных правил,

служил в Неровно палачом,

не уважать себя заставил

и не жалеешь ни о чём.

Было у старика три сына: старшой – живой,

средний – покойник, а младший – нестроевой.

Или наоборот. Так ли, эдак, тоска берёт

думать о том, как тот старик живёт.

Значит, не нужно думать совсем-совсем.

Да ведь и сыновей-то на деле семь.

Мёртвые ли, живые – одно лицо.

Это у них впервые в конце концов,

чтобы на свет рождаться и умирать.

Сёстры зовут их: «Братцы, айда гулять!»

Были, видать, и дочки у старика.

Автор дошёл до точки. «Пока-пока!» —

крикнул, на воздух вышел, вернулся. Упс,

чуть не столкнулся с мышью, разбил графин.

Смотрит, сидит на печке огромный пупс,

пьёт из железной кружки чаёк-чифир.

«Как тебя звать-то, милый?»

«Меня? Илья!»

«Где твои сёстры, братья, семь я, семья?»

Пупс говорит: «Будь ласков, плесни чайку.

Это другая сказка, а ты – ку-ку».

Ехал Ваня на сером волке из сказки в сказку.

И в одной из сказок волк превращался в таксу.

А в другой сам Ваня волком был по сюжету.

Что ни утро, рядом с очередною жертвой

просыпался, кашлял кровью ли, акварелью…

Поначалу страшно, а потом параллельно.

А совсем в финале голос звучит за кадром:

«Ехай дальше, Ваня, даром что ты ликантроп».

Он и едет дальше, что остаётся делать?

А всего тех сказок, кажется, двадцать девять.

Я люблю шестую за тишину сплошную,

за бессобытийную беспредельность.

Плавал Ваня на печи по реке

за кощеевой волшебной иглой.

Видел Ваня паровоз в тупике —

к лесу передом, к платформе углом.

Видел фермы овцеводческие

и колхозы хоть шаром покати.

Видел череп на зацветшем копье,

а под черепом – катал и кутил.

Так у Вани тяжело на душе,

что душа его вся в пятки ушла.

Станет плакаться в жилетки ершей —

набирают в рот воды кореша.

Скачет Ваня на железном горшке,

запрягает волновой паровоз.

Облетает у него на башке

вялый кустик побелевших волос.

И не парень он уже, а старик —

прячет скуку за усмешкой кривой.

Даже если на ногах не стоит,

ты на кончике иглы у него.

Вывел Ваня коня за деревню,

лёг в траву, закурил самосад.

В фантастических рыбах деревья

над Ванюшей, сверкая, висят.

Облаков проплывает армада.

Самолётик буксует в заре.

Возвращаются ведьмы с парада,

те на швабрах, а те на зверье,

занесённом в Прекрасную книгу,

всё листал бы её и листал:

волкодлаки, драконы, шишиги,

саламандра и дева-лиса.

Осыпают дриады Ванюшу

изумрудами ласковых глаз:

«Ты отдай нам бессмертную душу

и получишь любую из нас».

Страшно Ване, и странно, и в то же

время весело, зубы торчком,

бормотать: «Благодарствую, Боже,

лучше нету, чем быть дурачком».

Там, на речке, придуманной кем-то,

ловят рыбу бухие кенты.