Дюба-дюба - Пётр Николаевич Луцик
— Ну что?! — как в шторм крикнул Миша девушке. — Давай с нами!
Та, смеясь, поглядела на них заслезившимися глазами и показала фигу, вдруг решилась и, выбежав, сама подхватила их под руки. Они побежали вперед втроем согнувшись.
У поворота Мишу и девушку оторвало, они отстали. Миша догнал Андрея уже у дороги. За киоском ветер валил на землю штабеля пустых ящиков.
— Как рыбы на перекате! — крикнул Миша, расставляя руки самолетом. — Хорошая девчонка!
— Женись!
— Женюсь!
В роще было потише, лишь вверху гремели голыми ветвями березы.
— Что-то случилось, — сказал Миша.
— Что?
— Ветер.
Они побежали к автобусу. В автобусе Миша облизал губы.
— Ты не понял, наверное, — сказал он. — Это уже ненормальный, нечеловеческий ветер... Ты старуху в нише видел? Она там стоит... она там простоит еще трое суток и умрет от голода. Страшно...
В институте было пусто, полные вешалки в гардеробе и пустые коридоры.
— Плетнев, — окликнул Андрея на третьем этаже проректор.
Миша задумчиво прошелся по коридору, вернулся к ним, подошел, постучал не спеша пальцем в плечо старику, спросил:
— Слушай, а что это с тобой за девчонка была позавчера?
Проректор, полный, лысый, умолк, старчески отступил от него, изумленный. Андрей засмеялся. Миша прищурился быстро, потер глаз:
— А, это вы, извините, обознался, — и быстро ушел в туалет.
— Вы не обижайтесь, — объяснил старику Андрей, — на Селиверстова. Он близорукий, не видит без очков ничего...
— Да я не обижаюсь, — вежливо ответил проректор и пошел, кивая мелко и оборачиваясь...
Миша осторожно выглядывал из уборной.
— Кто это? — спросил тихо.
— Это? Это, Михаил, проректор.
— А-а, я так и подумал, что проректор.
— Чего ж ты тогда его пальцем тыкал?
— Ну, понимаешь, я не сразу подумал, что это он, а потом...
Они поднялись наверх, там из зала доносились музыка и хохот. Шла какая-то американская картина, и все были там, за закрытыми дверьми, а перед дверьми, в холле, за фортепиано сидел одинокий латыш, курил и наигрывал что-то свое, латышское, не обращая внимания на шум в зале...
— Ты не знаешь случайно, что за фильм? — спросил Миша, оглядев его прежде как следует.
Латыш перестал играть, облокотился на клавиши.
— Что-то-о-чень-ве-со-лое, — сказал он по слогам и, довольный своей шуткой, засмеялся, протяжно ухая и тряся бородой.
Они вышли на улицу, встали, застегиваясь на ветру. Прямо перед ними на дороге нескончаемо шли тяжелые грузовики. Ветер рвал брезент на их бортах, носил гарь.
— Знаешь, что здесь было раньше? — Андрей показал на серый гранитный утес Института марксизма-ленинизма, поднимавшийся из серых, в саже, яблонь. — Раньше здесь был СМЕРШ.
— Коминтерн здесь был, знаешь такую организацию?.. Я придумал гениальную фразу, — Миша искал очки в карманах. — Слушай: все-все смешалось в доме Облонских. А? Нет, даже так: все-все-все смешалось в доме Облонских...
— Эвакуация, — пробормотал Андрей, глядя на грузовик. — Тогда уж так: ах, все-все-все смешалось в доме Облонских...
Миша пошел домой, а он уехал в город. В метро, в вагоне, напротив него встала девушка. Андрей все глядел в пол, а когда поднял глаза, она тотчас отвернулась резко.
— Да вы смотрите, — сказал он тихо. — Я сам отвернусь. А так у вас, простите, шея заболит...
Она глянула на него, отодвинулась. Никто не слышал его голоса, но все задвигались, оглядываясь, почуяв необычное...
Какая-то старуха все ерзала за его спиной и вдруг ударила его злобно в спину, и еще раз. Он обернулся к ней, распахнув пальто:
— Бейте! В грудь бейте!
— Пьяный... — шепнул кто-то.
Он шел по проспекту, был уже промозглый, сырой вечер, его толкали, он останавливался у светлых витрин, оглядывал прохожих. На углу бойкий чернявый мужик быстро торговал цветами, собирая деньги в большую лохматую пачку.
Андрей зашел в комиссионный, постоял, поглядел на пустые полки, на какие-то транзисторы. Продавец, длинный, с утиным носом, весь какой-то мышино-серый, даже не глянул в его сторону, все шептался с какой-то толстой бабой, перегнувшись через прилавок.
В спортивном магазине он обошел весь зал, перепробовал мячи и гантели, перещупал все лыжи, постучал в грушу. Зал был пуст, лишь кассирша внимательно и зло следила за ним.
— Молодой человек, ну вы берете что-нибудь? — не выдержала она.
— Заверните свисток, — важно ответил он.
Купив зачем-то свисток, он вышел, проехал в троллейбусе. Хорошенькая женщина, неловко качнувшись, наступила ему на ногу, извинилась. Сходя, он подал ей руку, она, улыбнувшись, обернулась, но он не пошел за ней.
На углу, в стороне, его внимание привлекла красивая дама, он подошел ближе, разглядывая ее гордое, надменное лицо.
— Ну славу богу, — сказал он, даже улыбнулся. — Разыскал. Вторые сутки ищу, а вы здесь.
Она медленно, презрительно оглядела его, отвернулась, не отошла, а просто отвернулась.
— Ну не сердитесь! — Андрей протянул ей руку, едва-едва коснулся пальцами меха на ее рукаве.
— Слушай, — сказала она медленно, лениво. — Иди, — и так же лениво прибавила: — Мудачок...
— Это что, пароль? — засмеялся Андрей и, порывшись в карманах, достал свисток, резко, пронзительно свистнул.
Прохожие встали. Девица проснулась, вынула руку из кармана. Андрей подошел к ней вплотную и свистнул еще раз, в лицо, она отшатнулась, пошла прочь, оглядываясь.
— Не положено! — объявил громко Андрей людям и, спрятав свисток, заложил руки за спину.
У Манежной площади он спустился в сырой от испарений тоннель, постоял, оглядываясь в шаркающей, спешащей толпе, вернулся наружу, закурил, глядя через площадь на Исторический музей, на тускло светивший прожекторами в тумане Кремль...
Напротив Курского вокзала Андрей прошел в подворотню, встал в заснеженном, грязном колодце двора, глядя на окна. В подъезде он долго возился с дверным кодом, выругавшись тихо, снова вышел на улицу, долго листал записную книжку под фонарем. Плюнув, вернулся в подъезд, прислушался, осмотрел замок. Взявшись за ручку обеими руками, он уперся ногой в стену и рванул что было сил дверь на себя. Замок выскочил, дверь с лязгом отворилась, Андрей упал на пол...
Прислушиваясь, поднялся по узкой, треугольником идущей лестнице, прошел запутанным коридором, постучал в дверь без номера.
Долго не