Хождение за пять морей - Владимир Сергеевич Гордейчик
В первую же встречу с Фроловым всплыла откуда-то из глубин памяти давным-давно прочитанная у Хемингуэя фраза: «...у всех настоящих моряков совсем не героические голоса». Сказано словно прямо про Геннадия Александровича. Но, чтобы убедиться в этом, нужно время — не очень, мягко говоря, он словоохотлив. Да и вообще, встретишь его на улице — не скажешь, что моряк: сутуловатая, далеко не спортивная фигура, практически полное отсутствие приличествующей герою очерка о моряках выправки, медлительная, вялая походка флегматичного человека скорее наводят на мысль о чем-то земном, сухопутном.
И тем не менее моряк он настоящий, причем не просто моряк, а ледокольщик, не новичок на атомных судах, да и вообще на флоте. Еще в 1955 году приехал из Вологодской области в Мурманск поступать в мореходку. И... не поступил. Но не уехал, остался учеником кочегара, плавал на «Софье Перовской» (был тогда такой старенький пароходик). Отслужил, как положено, в армии и опять вернулся в Мурманское пароходство. Когда предложили пойти работать на первый в мире атомный ледокол «Ленин» — не колебался. В 1967-м закончил физфак Ленинградского пединститута, десять лет работал на берегу. И все-таки море оказалось сильнее: с мая 1977 года Геннадий — на «Сибири».
Вот, собственно, и все, что узнал я о хозяине каюты № 95 от него самого.
Однако знакомство с Фроловым стало знакомством с одной из интереснейших служб ледокола — со службой радиационной безопасности.
Служба РБ, как сокращенно называют ее все на атомоходе, уникальна. Их всего три на морском транспорте: на «Ленине», на «Арктике» и на «Сибири».
Дело в том, что, говоря языком правил уличного движения, атомный ледокол — «источник повышенной опасности». Любая машина, даже швейная, напоминает игрока, который не упустит случая воспользоваться любым твоим промахом, но играет честно, если соблюдать все правила. Одно из таких правил — в любую секунду знать, что происходит с тем или иным узлом, агрегатом. Тем более, речь здесь идет не о швейной машине, а практически об укрощенной и управляемой атомной бомбе, па которой плывут по Северному Ледовитому океану десятки людей. Да еще эта «бомба» подвергается таким ударам, тряске, вибрации, которых даже металл порой не выдерживает. И потому круглые сутки несут вахту в центральном посту управления дозиметристы, контролируя радиационную обстановку на корабле.
Система радиационного контроля на атомоходе включается только один раз, при сдаче судна, и работает все время, пока ледокол находится в эксплуатации^ Это закон.
Какой же высокой степенью надежности должна обладать техника, каким мастерством и умением — те, кто ее обслуживает!
Непрерывно включены в разных помещениях «Сибири» 100 датчиков, чутко реагирующих на малейшее повышение радиоактивности. Чуть что — мгновенно появится сигнал на пульте дозиметриста.
— Вот он, этот сигнал, — спокойно говорит Фролов, показывая на вспыхнувший на пульте огонек, и, улыбнувшись в ответ на мой удивленно-вопросительный взгляд, добавляет:
— Да нет, не от повышенной радиации — такого не было и (тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!) не должно быть. Просто время от времени приходится проверять, как действует тот или иной датчик. Этот работает нормально.
Справа от пульта — телевизионный экран. Нажатие кнопки — и на нем появляется центральный отсек, где находится атомный реактор.
Казалось бы, все просто: сиди себе в удобном кресле и наблюдай за пультом. Нажал на кнопку, загорелась лампочка — датчик работает. Нажал на другую — смотри, что делается в центральном отсеке...
Просто? А мера ответственности! Ведь у пожарных, например, тоже все вроде бы просто — пока не прозвучит сигнал тревоги. Но самое сложное — профилактика: сделать так, чтобы он не прозвучал.
Здесь то же самое. Правда, точность всех действий и степень ответственности — на порядок выше. Слишком дорого может стоить ошибка.
В состав службы РБ входят не только дозиметристы, но и представители еще одной не совсем обычной для флота профессии — химики.
Вот один из самых молодых — Андрей Спиридонов. Как и Фролов, он на «Сибири» всего год. Но для Андрея это первое судно, первое место работы после окончания Ленинградского технологического института.
— Когда я впервые попал на борт атомохода, — вспоминает Спиридонов, — главной мыслью было не заблудиться, выбраться из лабиринта коридоров. Ведь на судне около 1200 помещений.
— Ну, а сейчас?
— Сейчас другое. К масштабам атомохода привык, а вот к масштабам его работы никак не успеваю привыкнуть...
И действительно, еще ни один ледокол так активно не вступал в эксплуатацию: зимние рейсы на Ямал, круглогодичная навигация в западной части Арктики, а теперь — экспериментальный высокоширотный трансарктический рейс.
Рассказывая о своей работе, молодой инженер говорит:
— Давно стало банальностью называть атомный реактор сердцем атомохода. Однако если уж пользоваться такими аналогиями, то вода, забирающая у реактора необходимое для выработки пара тепло, — это его кровь. Следить за ее составом, за составом воздуха, выбрасываемого в атмосферу, — одна из обязанностей химика...
Так мы подошли к еще одному вопросу, которым занимается служба радиационной безопасности, — к охране окружающей среды. Проблема эта давно перестала быть прерогативой только фантастических романов и теоретических работ ученых, все больше захватывая сферу чисто практическую. И есть уже на планете места, которые надо не охранять (поздно!), а спасать, — например, Средиземное море, метко окрещенное Жаком-Ивом Кусто «сточной канавой».
Арктике в этом плане повезло намного больше. Но и здесь, за Полярным кругом, нарушить веками создававшееся природой экологическое равновесие при современном уровне развития производительных сил намного легче, чем кажется.
Особенно «богатые» возможности здесь у атомного флота. Однако...
— На атомном ледоколе в этом смысле, пожалуй, даже более благополучно, чем на обычных судах, — вступает в разговор начальник службы РБ «Сибири» Анатолий Мечиславович Нецецкий. — Отходы практически отсутствуют. Контур атомной установки герметичен, утечек воды нет. А воздух, выбрасываемый в атмосферу, очищен так, что отвечает самым строгим санитарным нормам. Наши совершенные приборы практически не чувствуют его отличия от обычного.
Уверенность, с которой говорит начальник службы, вполне оправданна. Ведь на атомоходах он уже около двух десятилетий. Как и многие здесь, начинал еще на «Ленине», в 1961 году На вопрос, что его, физика по образованию, привлекло на атомные суда, отвечает:
— Захотелось такой работы, чтобы плоды ее были видны не через год, два, десять лет, а сегодня, сию минуту.
Может показаться, что труд наш однообразен, что