Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Мы провозгласили главенство труда, равных возможностей и справедливого распределения материальных благ!

— Справедливого?! — взвился Руднев. — В тюрьме уголовникам, которых по какой-то неведомой мне причине приравнивают к трудовому народу, полагалось полфунта хлеба в день, а мне — четверть, хотя я честно несу трудовую повинность и являюсь служащим советского культпросвета! Это ты называешь справедливостью?

Никитин открыл было рот, очевидно, желая что-то возразить, но вдруг осекся, снова потупил глаза и беспокойно заелозил, словно испытывая невероятную неловкость или затруднение.

— Что? — спросил Дмитрий Николаевич, сверля друга пристальным взглядом. — Что ты мне сказать хотел, Арсений?

Бывший московский студент и нынешний служащий наркомюста поднял на друга близорукий взгляд, вдруг показавшийся Рудневу испуганно-кротким, и, совсем не по-адвокатски запинаясь, ответил:

— Да я, собственно… Я про твою трудовую повинность… Ты, конечно, художник замечательный, и призвание в этом деле имеешь, но в нынешнее время иной твой талант куда больше нужен… Понимаешь?.. Ты ведь сыщик от бога!

Руднев оборвал Никитина нетерпеливым жестом.

— Арсений, не юли! Говори же, что у тебя случилось? Ты ведь мне чего-то важного недосказал, так?

Никитин окончательно смешался.

— Ты, Дмитрий, только не подумай, что я из какой корысти за тебя хлопотал!.. Я лишь вчера узнал… От Катерины… Она меня потому и просила приехать… У нас там, в Зубалове, странные вещи творятся…

Договорить Арсений Акимович не успел. В дверь Пречистенского флигеля позвонили долгим, нетерпеливым звонком.

Белецкий, захолонувший в душе и оттого двигающийся как-то неестественно угловато, словно ожившая статуя, отпер дверь.

В гостиную вошел рослый молодой человек в военной форме и с красной повязкой на руке.

— Вы Дмитрий Николаевич Руднев? — басовито спросил он, вперив в хозяина дома прямой уверенный взгляд.

— Да, я, — выдохнул Руднев, чувствуя внутри тоскливую сосущую пустоту.

Армейский протянул Дмитрию Николаевичу запечатанный конверт без подписи и приказал:

— Ознакомьтесь!

Руднев машинально взял конверт, распечатал и прочел: «Гр. Рудневу Д. Н. лично в руки. Приказываю явиться завтра к девяти часам утра ко мне на Лубянку. Нач. особ. секр. отд. ВЧК Горбылев», ниже под машинописными строчками от руки было начертано: «Нам нужна ваша помощь, товарищ Руднев», и стояла подпись «Александр Федорович Горбылев».

Дмитрию Николаевичу потребовалось не меньше минуты, чтобы, стряхнув с себя липкий страх, опутавший его словно паутина при звуке дверного звонка, осмыслить прочитанное.

— Вам все ясно, гражданин Руднев? — отчеканил вестовой.

— А если я не приду? — неожиданно даже для самого себя спросил Руднев.

Армейский поднял брови, отчего лоб его пересекло несколько глубоких асимметричных морщин, придавших ему вид актера трагикомического жанра.

— Вы придете, — размеренно, чуть не по слогам, ответил он и вышел, не дожидаясь, что его станут провожать.

Повисшую в гостиной тишину нарушил четкий и деловитый голос Белецкого:

— Савушкин достал для нас с вами, Дмитрий Николаевич, два паспорта, а Никифор приготовил два чемодана с самым необходимым. Если мы поторопимся, то успеем сесть на вечерний поезд до Харькова.

Руднев взглянул на друга так, будто бы тот вдруг заговорил с ним по-китайски, потом тяжело вздохнул, энергично потер лицо, как это делает человек, отгоняющий сон или наваждение.

— Сегодняшний поезд на Харьков уедет без нас, — заявил он и добавил с невеселой усмешкой: — Но паспорта и чемоданы держи наготове. — Потом он повернулся к Никитину и устало спросил: — Что там у вас на даче стряслось?

Арсений Акимович, которого появление вестового из ВЧК потрясло не меньше всех остальных, не сразу смог собраться с мыслями. Он снял очки, надел, снова снял и принялся протирать их платком с таким остервенением, словно намеревался измельчить стекло в порошок.

— Наверно тебе, Дмитрий, сейчас не до того… — пробормотал он извиняющимся тоном.

— Да не мямли ты! — раздраженно оборвал его Руднев. — Рассказывай давай!

— Я толком и не знаю, что рассказать… — Никитин наконец оставил в покое свои очки и переключился на тисканье носового платка. — Я хотел тебя просить подъехать и на месте разобраться…

— Так что случилось-то?

— Может и ничего не случилось, — вздохнул Арсений Акимович. — Может, всем только показалось… Понимаешь, Дмитрий, нашим соседом по даче является некто Христофор Георгиевич Дульский, старый революционер-народник, еще с Чернышевским в Нерчинске дружбу водил. Ему глубоко за восемьдесят, но старик он умом крепкий и интересный очень даже, при этом абсолютно одинокий. Катерина с ним сдружилась. Ну, знаешь, как бывает, старики к молодым милым женщинам благородный и нежный интерес питают. Так и тут. Катюша к нему ежедневно захаживает. Они чай пьют, разговаривают, он ей про свою молодость рассказывает. И вот третьего дня пришла она к нему, как обычно, а он какой-то сам не свой. Катерина даже испугалась, что старик захворал, но тот говорит, нет, мол, все хорошо. Катюша волновать Христофора Георгиевича побоялась и потому с вопросами приставать не стала, но, уходя, зашла к его экономке — бабе на редкость склочной и зловредной — и попросила присмотреть за Дульским повнимательнее, а в случае чего сразу слать за доктором и за ней. Кухарка выслушала Екатерину и ехидно так высказалась в том смысле, что бывают же такие бесстыжие люди, что доверчивых стариков обманывать не гнушаются, а потом еще из себя заботливых корчат. Ты Катерину знаешь, она у меня боевая, спуску никому не даст. В общем, приперла она экономку к стенке и потребовала объяснений. Выяснилось, что случилось происшествие не иначе как криминального характера: Христофор Георгиевич утром обнаружил, что вскрыт его швейцарский несгораемый шкаф с сейфовым замком.

— Старик в сейфе ценности хранил? — перебил Руднев.

— Да какие там у Христофора Георгиевича ценности?! Разве что книги, да и те он почти все для нужд школы передал. Дульский на партийную пенсию живет! Ему валенки по специальной разнарядке выдали, а так в драных башмаках ползимы проходил.

— Зачем ему тогда несгораемый шкаф, да еще и с сейфовым замком?

— Он там свои мемуары держит, — улыбнулся Никитин. — Говорит, что по его запискам всю историю русской революции проследить можно. Считает это своим наследием для будущих поколений.

— Ясно, — протянул Дмитрий Николаевич. — Раз в сейфе ни денег, ни драгоценностей, милиция не очень-то усердствовала?

— А милиции и не было. Вызывать ее Дульский наотрез отказался, хотя кухарка, по ее словам, очень его уговаривала. Кабы к ним из органов пришли, заявила гнусная тетка, она бы уж им рассказала, что последней в комнату к старику заходила Катерина и в шкафах там копалась.

— А она действительно заходила? — снова задал вопрос Руднев.

— Да! И в шкаф действительно лазила. Дульский ей накануне вечером рассказывал, как в эмиграции закрутил роман