Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Тайный советник пытался ее успокоить, заказал ей еще шнапса.

– Но пойми же, детка… – начал было он.

Но она его уже не слушала.

– Прекрасно понимаю! – заголосила она. – Чтобы я позволила с собою то, что вы делаете с бессловесными тварями? А потом вкатите мне прививку с какой-нибудь дрянью, с заразой… а то, может, и вообще захотите заняться вивисекцией?! – Она распалялась все больше, багровея от ярости и злости. – А может, я должна родить монстра, чтобы вы потом показывали его на ярмарках? Ребенка с двумя головами и крысиным хвостом, а? Похожего на морскую свинку? Теперь я знаю, где кунсткамеры наживают всех этих уродов. Может, вы их агенты? И для этого я должна позволить меня искусственно осеменить? Послушай, старая свинья… вот тебе твое искусственное осеменение! – Она подскочила, перегнулась через стол и выплеснула шнапс прямо в лицо тайному советнику. Водворив пустой бокал на стол, Дженни развернулась – и гордо удалилась.

В эту минуту в дверях возник Франк Браун и жестом подозвал к себе.

– Спешите сюда, дорогой Франк, идите скорее сюда! – взволнованно крикнул доктор Петерсен, помогая тайному советнику обтереться.

– Ну, что случилось? – поинтересовался референдарий, подходя к столу.

Профессор покосился на него, довольно зло, как ему показалось. Три профурсетки перекрикивали друг друга, в то время как доктор Петерсен растолковывал произошедшее.

– И что теперь делать? – заключил он.

Франк Браун пожал плечами:

– Да ничего. Расплатиться и уйти – что остается? Кстати, я нашел то, что нам нужно.

Они вышли на улицу. У входа стояла рыжеволосая девица и взмахами зонтика звала к себе пролетку. Франк Браун усадил ее, пропустил тайного советника с его ассистентом, назвал кучеру адрес и сел к остальным.

– Позвольте представить, господа: фройляйн Аманда. Аманда – перед вами тайный советник тен Бринкен, его превосходительство, и, конечно же, доктор Карл Петерсен…

– Ты с ума сошел? – напустился на него профессор.

– Ничуть, дядюшка Яков, – спокойно отвечал референдарий. – Сам посуди: фройляйн Аманда за время пребывания в твоем доме или в твоей клинике узнает твое имя, хочешь ты того или нет. – Он повернулся к девице: – Уж извините, фройляйн Аманда, мой дядюшка староват стал да туговат на ум…

В темноте он не видел тайного советника, но представлял, как тот сжал свои толстые губы в жесте бессильной ярости. Племянник нашел это приятным, ему показалось, что дядя наконец-то набросится на него.

Но он ошибался. Тайный советник спокойно ответил:

– Так ты уже объяснил девушке, о чем речь? И она согласна?

Франк Браун рассмеялся ему в лицо:

– Ни малейшего представления! Я не сказал об этом ни слова! Я прошел с фройляйн Амандой едва ли сто шагов… мы обменялись всего парой слов… ну а до этого… видел, как она танцует…

– Но, – прервал его ассистент, – не могли бы мы после инцидента удостовериться в…

– Любезный доктор Петерсен, – перебил референдарий довольно высокомерно, – вы успокойтесь. Я убедился, что эта дама – то, что нам нужно. И полагаю, этого достаточно.

Экипаж остановился у ресторана. Они вошли. Франк Браун потребовал отдельный кабинет, и кельнер провел их наверх. Он вручил им винную карту, референдарий заказал две бутылки шампанского «Поммери» и одну коньяка.

– Но поспешите! – наказал он.

Кельнер принес вино и удалился.

Франк Браун закрыл двери. Затем подошел к девице.

– Пожалуйста, фройляйн Аманда, снимите шляпу.

Она отдала ему свой головной убор. Освобожденные от шпилек волосы хлынули во все стороны, упав на лоб и щеки. Ее лицо имело бледный цвет, характерный для рыжих женщин, кое-где виднелись веснушки. Глаза отливали зеленцой, меж тонких синеватых губ виднелись мелкие блестящие зубы. На каждой отдельно взятой ее черте лежал заметный оттенок всепоглощающей, почти противоестественной чувственности.

– Приспустите блузку, – сказал Франк. Она безмолвно повиновалась. Он расстегнул две пуговки на плечах и отдернул вниз ткань. Показались груди, почти что классической формы, лишь немного слишком пышные.

Референдарий взглянул на своего дядю.

– Этого, пожалуй, достаточно, – сказал он. – Остальное вы можете увидеть и так… Ее бедра – лучшего и желать невозможно. – Затем снова обратился к девице: – Благодарю вас, Аманда. Можете одеваться!

Девушка повиновалась, взяла протянутый ей бокал и осушила его. Теперь Франк все время следил за тем, чтобы она не забывала про питье ни на минуту. Он стал с ней болтать. Рассказывал о Париже, о красивых женщинах в «Moulin de Galette» и «Elisee Monmarte», описывал подробно, как они выглядят, какую обувь носят, какие у них платья и шляпки.

– Знаете, Аманда, – говорил он, – ужасно осознавать, что вы прозябаете бесплодно в здешних краях! Прошу, не поймите превратно, но здесь же вам и сходить-то некуда. Вы же бывали в баре «Единство» или в «Аркадии»?

Нет, там она еще не была. Даже в «Залах Амура». Как-то раз кавалер взял ее с собой в «Альте Бальхаус», но, когда она захотела прийти туда одна, на следующий же вечер, ее не пустили, сославшись на неподобающий вид.

– Какое мерзостное двуличие! – посетовал Франк и пустился мастерски обвешивать ей уши разной экзотической лапшой, ссылаясь на чудесные истории женщин, обретших успех в больших бальных залах, где господа на входе лишены досадных предрассудков. Говорил он ей и о жемчужных нитях, и об огромных бриллиантах, об экипажах и о блестящих выездах в свет… Потом вдруг спросил:

– Скажите, вы уже давно так живете?

– Два года, с тех пор как ушла из дома, – спокойно ответила она.

– И вас все устраивает? Не желаете возвыситься?

– А зачем? Мужчины – везде одни.

Услышав это, Франк насел на нее с расспросами с удвоенным тщанием, шаг за шагом выпытывая все интересные ему сведения – и не забывая незаметно подливать коньяк даме в бокал с шампанским.

Оказалось, ей недавно перевалило за двадцать, происходила одна из Гальберштадта. Отец – пекарь. Человек он честный и добропорядочный, равно как и ее мать, как и шестеро братьев-сестер. А она… а, сразу, как школу окончила, через пару дней после конфирмации, спуталась с мужчиной… с одним из помощников отца. Любила ли она его? Вообще, нет… это не так называется… ну разве что когда…

Да, а потом был другой, и за ним – еще один. Отец повадился поднимать на нее руку, да и мать тоже, и тогда она стала убегать, проводить ночи вдали от дома. Так продолжалось несколько лет, пока однажды