Поколение М - Борис Акунин

У Теодора Драйзера есть роман «Американская трагедия», а это роман «Советская трагедия». Обоих родителей жалко. И папу, всю жизнь стеснявшегося своей супруги (Слава догадался об этом лет в двенадцать — тоже стал стесняться). И маму, которая могла найти себе какого-нибудь простого, хозяйственного мужика. Он бы ее любил за полноту и домовитость, кушал борщи с запеканками да нахваливал.

— Правильный расчет, Славик, это когда женишься не из-за карьеры, а по любви, — продолжил папа, помолчав. — Только не по глупой страсти, а по умной любви. Не ради медового месяца, а ради долгого счастья. Без семейного счастья жизнь горькая, как полынь, каких успехов ни добейся…

Это он про свою жизнь, понял Слава и еле удержался, чтобы не обнять. Но у них такого завода не было. Обнимашки-целовашки по маминой части. Ее не отучишь, приходится терпеть.

— С Лидой тебе сильно повезло. Девочка твоя — алмаз. Лучится и сверкает. Конечно, алмаз требует огранки, чтобы стать бриллиантом, а бриллианту понадобится соответствующая оправа. Легко тебе с такой королевой не будет, но знаю: счастья она тебе принесет много. Чувствуется в ней такой дар. В общем, одобряю твой выбор.

Чувствуя, как от радости погорячело лицо, Слава сказал то, что папе понравиться не могло.

— У нее мать простая чертежница, а отца вообще нет.

Но папа лишь улыбнулся.

— Красота и обаяние открывают любые двери. Не хуже, чем связи. Ты увидишь, как помогает в карьере жена, которой все любуются. Особенно если Лида будет себя правильно вести, а я ее этому научу… Господи, Славка, как же я за тебя рад. Как я хочу, чтобы ты прожил жизнь счастливо.

И на папиных глазах выступили слезы, чего никогда, никогда не бывало. У Славы тоже запершило в горле. Вот какой незабываемый у них вышел разговор.

Да что же он застрял на телефоне, нахмурился Слава, мельком оглядев остальных участников спектакля.

Генка Щипок уткнулся носом в книжку. Рожа черная, на башке кудрявый парик. Как есть африканец. Владимир Григорьевич нарыл его в кружке «Юный физик» — нужен был парень на роль бортинженера Джагдамбы, амплуа «Маг». Режиссеру пришла в голову идея взять не студийца, а натурального фаната космических полетов. Сходил на районную конференцию «Будущее науки», послушал доклады-дискуссии и вцепился в этого чудика. Рассказал, что от Генки, когда тот закурлыкал про межпланетные путешествия, буквально искры посыпались. Вот бы так же и на спектакле!

«Злодей» Савчук в красном марсианском костюме с золотой бахромой на плечах торчал у режиссерского столика. На кой этот темнила с вечной противной ухмылочкой, с его дурацкими, всегда не к месту, шуточками таскается в театральную студию — загадка. Наверно из-за того, что обожает выеживаться. Сейчас тоже что-то изображает, непонятно что: быстро тыкает острием бутафорского кинжала между пальцами растопыренной пятерни.

Народные массы в студии были представлены рабочим сцены Серегой сделай то-сделай сё, и ткачихой-поварихой Морозенковой. Она не только шила костюмы, но готовила чай с бутербродами, если репетиция затягивалась. Только эти двое получают за участие в спектакле башли — из бюджета, выделенного горкомом. Представители пролетариата сидели в разных углах и, как полагается народу (пьеса А.С. Пушкина «Борис Годунов») безмолвствовали. Слава ни с Серегой, ни с Катькой за минувшие месяцы, кажется ни разу ни о чем не разговаривал. На фига?

Хипарь Брыкин до сих пор не явился. Самый ненадежный элемент во всей труппе, постоянно опаздывает. Но он из марсиан, появится только в третьей сцене. Главное, что Лолка с Норкой подтянулись, так что космонавты все в сборе. Можно запускать первый акт.

Елки-моталки! Будем мы начинать или нет?

Решил: пойду-ка подожду перед директорским кабинетом.

И очень правильно сделал.

Режиссер расхаживал по коридору, чем-то сильно взволнованный. Шевелил губами, жестикулировал.

— Что случилось? Кто звонил из горкома? — кинулся к нему Слава.

Ресницы под выпуклыми стеклами растерянно захлопали.

— Он назвался, но я фамилию не разобрал. Какой-то ответственный товарищ, по голосу слышно. Ах, неважно кто звонил — важно что он сказал. Завтра спектакль не состоится.

Мысленно застонав — как чувствовал! — Слава всё же не дал себе запаниковать.

— Нет, кто именно звонил, очень важно. Может, из секретариата кто-то, напутал. Попробуйте вспомнить. Митрошенков?

— Нет. Длинная такая фамилия, пятисложная, с ударением на предпоследнем «а». Как «Гиппопотамов».

— Скоробогатов? — ахнул Слава.

— Да-да, очень похоже.

— Это большой человек. Секретарь по идеологии. Значит, правда… Неужели всё было впустую…

Голос сорвался, задрожал. Но Слава одернул себя. Ничего не впустую. А Лида?

— Нет, нет, это не плохая новость. Наоборот, очень хорошая! — Ресницы замигали еще быстрей. — Товарищ Скоробогатов сказал, что наверху принято решение…

Придвинулся, понизил голос. Слава послушал — перехватило дух. Натурально: вдохнул и не выдохнул.

— Вот хожу, думаю, как поторжественней сообщить труппе. Иди, скажи им, что репетиция начнется через пятнадцать минут. Только гляди! — погрозил пальцем. — Никому. Не срывай мне сценический эффект.

— Обещаю, — кивнул Слава и понесся назад. Рассказать Лиде. Не в зале, конечно. Она непосредственная, завизжит или захлопает, или еще что-нибудь.

Прямо в розовое, очень красивое ухо (раньше и не подозревал, что уши тоже бывают красивыми) прошептал:

— Пойдем. Сейчас офигеешь.

Увел ее за сдвинутый занавес, в сумрак. Вполголоса сообщил потрясную новость.

Лида не только взвизгнула и хлопнула в ладоши, но еще и обхватила руками, поцеловала в щеку.

— Ой! С ума сойти!

— Не сойти, а свести. У тебя это получится, — шепнул он. И тоже ее обнял, а лицом прижался к лицу.

Сердце прямо выпрыгивало от близости к ней, от ее запаха.

Пообещал:

— У тебя всё будет. Всё! У нас всё будет.

У Лиды мечтательно смежились веки, а губы наоборот приоткрылись, и Слава впервые, впервые поцеловал ее не по-школьному, а по-настоящему, язык в язык, зубы в зубы. Раньше она всегда уворачивалась, выскальзывала из рук, но сейчас сама прильнула, сделалась хрупкой, податливой, Слава прижал ее к себе крепко-крепко, но через несколько секунд, тяжело дыша отстранился. Испугался: вдруг она почувствует, как оттопырилась ширинка. От стыда умрешь.

В темноте возникло светлое пятнышко, сделалось больше. Там кто-то затянулся сигаретой. В красноватом круге на миг возникло лицо Сереги Клычова. Сощуренные глаза смотрели прямо на Славу.

Он чертыхнулся. Лида обернулась, коротко рассмеялась, выскользнула за портьеру.

Огонек погас, лицо Клычова исчезло.

Слава досадливо качнул подбородком, последовал за Лидой. У него слегка кружилась голова.

РАБОЧИЙ СЦЕНЫ

Сигареты считанные — чтоб блока «Примы» хватило на весь месяц. Эта была вторая, только что начатая, но пальцы смяли ее, и раскрошилась, пропала.