Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

сердцах. В действительности они представляют собой некий механизм, движущийся без размышлений, и когда они выплескивают минутную ярость, то потом сами изумляются при виде произведенных ими разрушений. Их настроения столь же непостоянны и изменчивы, как движения перышка, меняющего направление своего полета от каждого вдоха; и ничто столь явно не говорит о глупости человека, как его уверенность в том, что настроение толпы может быть завтра таким же, как накануне. При этом маркиз заметил, что желал бы избавить меня от предчувствий воображаемой опасности, а потому предложил мне весь штат своей прислуги для защиты моего дома. Он добавил, что не сомневается в том, что среди своих друзей и вассалов в городе Пизе сможет собрать целое войско в четыреста человек, которое, как он заверил меня, будет предоставлено в мое полное распоряжение. Доводы маркиза не убедили меня, и я отверг его предложение. Я не мог и помыслить о пролитии крови и принесении в жертву жизней этих невежественных бедняг ради сохранения столь нестоящей в моих глазах вещи, как мое имущество. Поэтому я сказал маркизу, что, возможно, смогу подождать еще пару дней, прежде чем приму окончательное решение, но если я только увижу хотя бы один новый признак враждебности поселян, то заберу семью и удалюсь за пределы досягаемости их ненависти и распространяемого ими ужаса.

Я пробыл с маркизом два часа, после чего отправился к себе домой. Я пошел по дороге, находившейся в частном владении, которой пользовались лишь жившие поблизости дворяне, но от ворот которой был ключ у моего слуги; она шла по возвышенности, и с нее открывался вид на общий проезжий путь. Будучи еще на значительном расстоянии от места своего обитания, я был поражен видом людей, которые шумно и большими массами двигались по общественной дороге. Одни из них были вооружены дубинками, другие несли факелы. Однако они направлялись не к моему дому, но шли в противоположном направлении. Я ускорил шаг, подгоняемый смутными предчувствиями того, что могло произойти; впрочем, я позволял себе обманываться, понимая, что, сожги эти люди мой дом, представшая моим глазам картина выглядела бы совсем иначе.

Когда я добрался до места, я и вправду обнаружил, что никакого несчастья не случилось, но что я обязан сохранением своего дома, а возможно, и спасени

ем жизней моей жены и дочерей отваге и присутствию духа Бернардина, который служил мне с юности. Именно против моего дома была направлена демонстрация толпы. Бернардин, уловив намерения поселян, с большим трудом уговорил Гектора скрыться из виду. Невозможно себе представить что-либо более противное чувствам и представлениям моего верного арапа, но, после того как Бернардин убедил его, что его появление только разожжет ярость нападающих и что, возможно, счастье и благополучие его господина зависят в настоящий момент от того, спрячется он или нет, Гектор сдался на уговоры. Покончив с этим, Бернардин призвал садовника и еще пару работников, находившихся у меня в услужении, которые оказались под рукой, и, снабдив их ружьями, расставил их у разных окон фасада дома. Подготовившись таким образом, он, когда подошла толпа, решительно заявил, что выстрелит в первого же, кто попытается прорваться в дом. Толпа отпрянула: какой бы разъяренной она ни казалась мгновение назад, эта угроза заставила людей почтительно замереть. Они обошли мой дом два или три раза, потрясая своим оружием и изрыгая яростные проклятья, и удалились, твердо пообещав вернуться следующей ночью и сровнять дом с землей.

Теперь я уже не питал ни малейшего доверия к легкомысленной и наивной философии маркиза Филозанто. Не дожидаясь рассвета, я отослал жену и детей в Лукку, намереваясь сесть на корабль в ближайшем удобном порту и отплыть в Испанию. По причинам, уже известным читателю, меня мало волновала судьба моего имущества, как движимого, так и недвижимого; у меня не было никаких оснований оттягивать свое бегство и обременять его в этот страшный час погибели хотя бы мелкими ценными вещами. Обстановка моя не была роскошной, но она была красива на вид и обладала определенной ценностью, и то безразличие, с которым я решил все оставить на волю случая, несколько удивило окружающих. Прислуга предложила защищать мои владения ценой собственной жизни, но я категорически запретил это. Я не согласился даже на их предложение забрать кое-какие вещи в личное пользование. Я полагал, что стоит допустить действия такого рода — и будет нелегко положить предел алчности слуг, а поскольку я не собирался брать с собой никого из прислуги за исключением арапа и Бернардина, то опасался, что обладание хотя бы одной вещью, ранее принадлежавшей мне, может обречь владельца на бессмысленную ярость слепых предрассудков. Я мог с легкостью возместить своим честным и преданным слугам тот ущерб, который им наносила кажущаяся суровость этого распоряжения. Я вознамерился запереть дом со всем его содержимым, оградив его ото всех, как это сделал предводитель иудеев Иисус с нечестивым имуществом Ахана¹⁰, и предоставить поселянам, коли они видят в этом благо, все сжечь, дабы усмирить гнев их мстительного божества.

Мои ультимативные и категоричные распоряжения встречали готовность и подчинение всех домочадцев, и лишь Гектор, мягкий, уступчивый Гектор, суть души которого доселе, казалось, составляло именно послушание, отзывался на мои указания решительным отказом. Казалось, расстройство моего состояния доводило беднягу до полного помешательства. Он считал себя единственной причиной моего бедствия. Он казнил себя жесточайшими угрызениями совести и испытывал к себе полное отвращение. Слова, которые душевные муки исторгали из него, не могли не убедить мою остальную прислугу в справедливости обвинений, выдвигаемых против нас. Впрочем, это имело мало значения. При любых обстоятельствах я должен был смириться с тем, что оставлю по себе в округе славу человека, навлекшего на себя гнев религиозного фанатизма. Гектор призывал на свою голову тысячи проклятий в случае, если останется в живых, а мое имущество потерпит хоть малейший ущерб. Он говорил, что не отступит ни на дюйм, защищая мой дом. Только борясь за него он сможет хотя бы отчасти искупить навлеченное им на меня зло; если же ему суждено потерпеть в этом неудачу, то он падет и погибнет среди развалин. Ни доводы, ни увещевания ни к чему не приводили; душа его была слишком возбуждена, чтобы ему хватило терпения выслушать и понять обращенные к нему слова. Даже мой авторитет потерял для него какое-либо значение; в первый и в последний раз он перестал быть покорным слугой и стал упрямым, своевольным и неуправляемым. Только с помощью прямого насилия его удалось удалить. Я поручил его заботам двух