Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

как Елизавета едва ли сможет найти другого командующего, столь же любимого армией, что имело решающее значение для хода войны. С невыразимым презрением я обернулась к этому чудовищу. О, если бы взгляд мог убивать! Однако, поглощенный своими многообразными соображениями, исполненный самовлюбленности и довольства собой, утратив ясность мысли под влиянием вина, он не заметил взгляда, который мгновенно открыл бы, что я чувствую к презренному, низкому предателю, недостойному рода, к которому принадлежит, меча, который носит. Он продолжал распространяться о своих надеждах на то, что англичане будут полностью изгнаны из страны, а сам он взойдет на ирландский престол, но что мне было до его надежд после этого неосторожного и чудовищного признания? Сотни опасностей тяготили мое сердце, сотни планов теснились в голове — где было взять хладнокровия и ясности мысли, чтобы упорядочить их? Пока он продолжал упоенно раскрывать передо мною свои тщеславные и честолюбивые стремления, ненависть и ужас придали мне смелости осуществить дерзкий план, подсказать который могло лишь отчаяние этой минуты. По его виду, речам и поведению я понимала, что смогу избежать гнусных притязаний, лишь притворившись, будто готова уступить им, и потому, судорожным усилием подчинив улыбке черты своего лица, искаженного горем, я пожаловалась на жажду. Я отпила воды из стоявшей поблизости чаши, и он, побуждаемый, ни много ни мало галантностью, стал добиваться, чтобы я позволила ему допить за мной, но, отказываясь дать ему чистую воду, я с упорством, быть может, слишком очевидным, настояла на том, чтобы смешать ее с вином, и добавила туда весь опийный настой, припасенный для себя. Моя поспешность и дрожь в руках, сопутствовавшие этой опасной операции, вполне могли возбудить его недоверие во всякое время, в такую минуту — тем более, но в его теперешнем состоянии он был неспособен внимательно наблюдать за мною и в восхищении от моей снисходительности, непривычной и неожиданной, он в восторженном порыве галантности рухнул на колени и, соединив в тосте наши имена, скрепил их пожеланием счастья — слово это эхом отозвалось в моем сердце, когда он залпом выпил приготовленное мною питье. Сон и раньше отягощал его веки, сейчас его взор на короткий миг выразил тупое недоумение. Наступило время отдыха, но служанки, которые обычно спали в соседней палатке, не появились — я не сомневалась, что их отсутствие было вызвано заблаговременным распоряжением генерала Тайрона. Упав на колени, я вознесла молитву Тому, кто укрепил отвагою сердце Юдифи⁴⁸, добровольно решившейся на то, к чему я оказалась, вопреки желанию, вынуждена. Я молила помочь мне смело и благополучно пройти через это испытание. Казалось, этой молитвой и обстоятельствами мне была дарована сила духа, равная грозящей опасности. Военный плащ, сброшенный Тайроном, когда он вошел в палатку, скрыл мой мужской наряд, который я вновь стала носить в походе: этот приметный, всем в лагере знакомый плащ обещал мне почти полную неприкосновенность. На виски, в которые тяжко ударяла кровь, я надвинула его шлем с пышными перьями и, стянув с его пальца перстень, чтобы предъявить в случае необходимости, я храбро зажала в руке кинжал Тайрона, готовая сама решить свою судьбу, если вдруг окажусь обнаруженной, и отправилась в путь, подобно второй Юдифи.

Я настороженно отмечала про себя ход ночного времени. В последний раз сменились дозорные, прошел тот час, когда поблизости мог оказаться офицер настолько высокого ранга, чтобы обратиться к командующему. Тайрон не раз говорил мне, что имеет обыкновение бродить ночами по лагерю, и, твердо зная это, я решилась выдать себя за него. Не успела я пройти и сотни шагов, как приветствия часовых убедили меня, что подмена осталась незамеченной.

С бьющимся сердцем я шла от одного дозора к другому, направляемая в пути лишь дальними огнями (Тайрон всегда разбивал лагерь на холме), пока не приблизилась к передовым постам. Здесь, отступив в тень большого шатра, я сняла генеральское одеяние и надела простую шляпу, взятую с собой для этой цели. Сколько страха натерпелась я, когда добралась до границы лагеря, где наблюдение велось вдвое тщательнее, и предъявила перстень в знак того, что послана по важному делу. Часовые было усомнились, но после томительно долгих переговоров, бывших для меня сущей пыткой, сочли за благо признать этот пропуск, который один только и мог дать мне возможность добраться до них, и мне было дозволено пройти. Миновав эту ужасную черту, я ринулась вперед со скоростью пущенной стрелы, не решаясь даже остановиться и обратить молитву к Небесам из опасения, что любая потерянная минута может меня погубить.

То ли глаза меня обманули и лагерь англичан представлялся мне ближе, чем был на самом деле, то ли, устав и не зная дороги, я зашла далеко в сторону — не знаю, но я сбила ноги в кровь, прежде чем приблизилась к его границе. Продираясь сквозь густые заросли, которые изорвали мое платье и исцарапали тело, совершенно пав духом, я вдруг услышала, как дозорный произнес пароль по-английски. К несчастью, я не успела собраться с мыслями и промолвить хоть слово, и бдительный часовой, приняв меня за лазутчика, мгновенно пронзил мне бок своим клинком. У меня не оставалось более душевных сил для борьбы с опасностью и смертью, и, страшась превыше всего разоблачения, как это свойственно представительницам моего пола, я слабеющим голосом упросила солдата, если он желает заслужить прощение, доставить меня в шатер лорда-наместника. Незадачливый солдат уже успел с удивлением заметить нежность и белизну моей кожи и изысканность наряда. Он быстро созвал нескольких товарищей, которые помогли уложить меня на носилки и отнести к шатру Эссекса. Наступило утро. Я видела, как первые лучи солнца огнем зажглись в золотых украшениях шатра командующего... Несколько офицеров вышли из шатра, пока я приближалась к ним. Сердце, из которого с каждой минутой жизнь вытекала по каплям, сделало героическое усилие, чтобы целиком вобрать в себя всю сокровенную суть того, с кем, казалось, в этот миг мне предстояло навеки расстаться. Мне почудилось — еще прежде, чем он заговорил, — что я слышу голос, столь дорогой мне. Почудилось ли? Ах, я видела, как он ринулся вперед, едва только догадка осенила его, но, не дойдя до меня, вдруг остановился как вкопанный, и самая душа его, излившись стоном, устремилась мне навстречу.

— Да, Эссекс, — вымолвила я, протягивая слабеющую руку, — несчастной, которой Небеса не дозволили жить в твоих объятиях, дарована иная милость — умереть в них.

Но как описать мне слезы восторга, муки сердца, с которыми чувства его возвращались к жизни?