Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

было нечего на это ответить. Впрочем, стало очевидным, что моя сухость обидела его, и он даже процедил сквозь зубы слова возмущения. Теперь я заметил на его лице выражение враждебности и негодования, которое так контрастировало с мягкостью и уступчивостью его недавнего поведения. Однако я не обратил внимания на эти детали и отправился прочь. С тех пор у меня появилось достаточно поводов убедиться, что эти два человека, встречи с которыми читатель мог бы счесть абсолютно пустячными, если бы не последующее объяснение, были один осведомителем, а другой — шпионом святой инквизиции. Воображение человека, видевшего меня в Пизе, было потрясено, и все предрассудки вспыхнули в нем, когда он вспомнил ходившие обо мне там слухи. Поэтому он решил, что совершит весьма похвальный поступок, поставив отцов Церкви в известность, что за человек укрывается в столице самого католического королевства. Именно с этой целью он следил за мной и наконец по счастливой случайности обнаружил место моего обитания. Поверив его клевете, отцы инквизиторы, движимые своим усердием и изобретательностью, отрядили человека для беседы со мной. Он был близок к святой канцелярии, а хорошо известно, что самые образованные и благородные люди в Испании в силу своих религиозных убеждений испытывают особую гордость, служа инквизиции и даже совершая во имя нее вероломные поступки. Обида, которую я нанес ему при прощании, хотя и была такого свойства, что не могла вызвать его открытого возмущения, боюсь, усугубила его жаркое рвение отстоять честь Господа и Церкви и подвигла его на то, чтобы изложить мою историю не столько в соответствии с правдой, сколько под воздействием горечи личных чувств.

Так зрел злой умысел, направленный на мое уничтожение, и так его кольцо все туже сжималось вокруг меня. Меня встревожила эта встреча с неизвестным путешественником, но я ни в коей мере не догадывался о величине бедствия, нависшего надо мной. Когда я слово за словом восстановил в памяти все что он говорил, то понял, что по чистой случайности беседа не могла принять такой оборот. С тревогой и душевной болью я понял, что мое инкогнито раскрыто. Впрочем, мне следовало трезво обдумать свое дальнейшее поведение. Мне не стоило беспричинно подвергать себя опасности. Но, с другой стороны, величайшая мудрость, особенно необходимая мне в этих необычных обстоятельствах, заключалась в том, чтобы не проявлять излишней бдительности, дабы не опуститься до суетливого беспокойства. Если бы я не сдерживал себя, то постоянно бы находил пищу для подозрений и жил бы среди воображаемых заговоров и опасностей. Я охотно мог простить этот порок другим, но в себе я его презирал с такой истовостью, как никакой другой. Ничто так явно не противоречило отважному, великодушному и откровенному духу, отличавшему героев моей родины, которые были единственным предметом моего восхищения в юности и на которых я по-прежнему старался походить, несмотря на свое нынешнее положение отверженного одиночки. По здравому размышлению я понял, что этот порок особенно свойствен тем, кто ведет уединенную жизнь, и что тот, кто лишен естественных и счастливых уз мужа, отца и друга, более всего подвержен в их отсугствии навлекать на себя враждебность и бессердечное отношение. Так я искусственным образом примирил себя со своим положением и продолжал упрямо закрывать глаза на косвенные проявления угрозы, которые время от времени представали моему взору.

Глава VIII

Каково было состояние моей души, когда пасмурным вечером в конце марта мой слуга сообщил, что ко мне с визитом пожаловали три господина. Это удивило меня — меня не посещали гости, я ни с кем не общался, кроме как на улицах и в общественных местах.

— Знаешь ли ты, кто они такие? — осведомился я.

Случайно подняв глаза, я увидел, что лицо слуги заливает бледность и на нем написан ужас. Впрочем, он не успел ответить — посетители уже ворвались в комнату. То были альгвасилы¹⁷ инквизиции. Они сообщили, что им поручено доставить меня в святую канцелярию.

Я повиновался и вышел вместе с ними. Уже стемнело. Они посадили меня в носилки с задернутыми занавесками, а сами устроились по бокам и один сзади. Меня застали врасплох: ничего я не ожидал менее, чем подобного поворота событий. По дороге я размышлял о том, как мне следует вести себя в дальнейшем. Я опасался, что потерплю неудачу, если тут же подвергну испытанию преданность своих охранников. Если бы из-за недостатка времени и отсутствия возможности быть спокойно выслушанным мой эксперимент не удался, моя попытка подкупа была бы вменена мне в вину. Если бы я преуспел, мне бы пришлось бежать из Испании, в центре которой я находился, и скрываться от преследований трибунала, который славился тем, что превосходил по своей действенности и бдительности все остальные трибуналы на земле. Я не знал, что отцы инквизиции имеют против меня. Я жил почти в полном уединении и мог опровергнуть любое сообщение о каких-либо своих действиях с того момента, как пересек границы Испании. Я был полностью поглощен печальными раздумьями о прошлом, а также уединенным изучением средств, которые намеревался привести в движение в будущем. Я решил не становиться рабом страха.

Я полагал, что зачастую наилучший способ противостоять опасности — это неустрашимо идти ей навстречу; и я не мог себе представить более благоприятной возможности, чем та, которая мне предоставлялась теперь. Я много слышал об ужасах инквизиции. Но благородный и свободолюбивый дух придает мало значения подобным сведениям, особенно когда они передаются невежественной и грубой молвой. Я не мог себе позволить, чтобы меня сбивало с ног малейшее сотрясение почвы. Я полагал, что инквизиция не осмелится обвинять в преступлении человека безо всяких на то оснований, не говоря уже о том, что я всегда мог обратиться к своим особым возможностям.

Меня ввели в тюрьму инквизиции и препроводили в одиночную камеру. В мои намерения не входит подробное описание святой канцелярии, которое уже давалось в бессчетном количестве фолиантов. Я не испытываю никакого удовольствия при воспоминаниях об этом нагромождении кошмаров. Я знаю, насколько глупо презирать человека за несчастья и страдания, которые ему довелось перенести, но я знаю и то, что таково свойство человеческой природы, а потому не стану подвергать себя насмешкам и унижениям из-за выпавших на мою долю горестей. Находясь в стенах святой канцелярии, я был вынужден подчиниться самому преступному лицемерию и принести клятву о сохранении в тайне всего, что увижу и что испытаю; и, как бы ни выглядело это обязательство с высоты строгой нравственности, я не позволю себе высокомерно нарушить его. Я ограничу