Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

как подорвано мое собственное здоровье и как непосильны для него усталость и тревога, связанные с уходом за сестрой. Как-то вечером со мной случилось подряд несколько обмороков. Слуги перенесли и уложили меня в постель, я же, не желая волновать леди Арундел, не велела сообщать дочери о своем состоянии. Мой последний обморок сменился наконец такой тяжелой сонливостью, что ее можно было назвать оцепенением. Так я пролежала несколько часов, как вдруг очнулась от смутно почудившегося мне звука падения чего-то тяжелого, за которым последовал протяжный стон. Ужас мгновенно пробудил все мои дремлющие чувства, и я опрометью кинулась через комнату, разделявшую наши спальни, но тут же упрекнула себя за паническую поспешность, так как из спальни сестры не доносилось ни звука. Обе сиделки крепко спали, а огонь ночника, колеблясь, угасал в холодном свете занимающегося утра. Я осторожно отвела полог кровати... Милосердный Боже, что я почувствовала, когда увидела, что кровать пуста! Мучительный крик, вырвавшийся у меня, разбудил обеих небрежных служанок, и они, пораженные одной и той же мыслью, кинулись к двери, которая, как я только теперь заметила, была открыта. Она вела в галерею, украшенную теми из наших фамильных портретов, что пережили потерю семейного состояния. Среди них был неосторожно помещен уже оставивший по себе роковую память портрет графа Эссекса при штурме Кадикса — печальное наследие, которое леди Пемброк завещала Эллинор. Все мыслимые ужасные последствия разом представились мне. Неверными шагами я вошла в галерею... Увы! Худшие мои опасения подтвердились. Та, что прежде звалась Эллинор, бледная и изможденная, как призрак, лежала распростертая на полу перед картиной, одной рукой судорожно сжимая на исхудалой груди беспорядочные складки одеяния, другую руку выразительным жестом протянув к безжизненному изображению того, кто был столь любим ею. С нетерпеливой поспешностью я приложила ладонь к ее сердцу — оно не отозвалось моему дрожащему прикосновению, странница-душа отлетела с последним дыханием. Эллинор навсегда перестала страдать. Твоя прощальная молитва, о Эссекс, оказалась пророческой — ее душа, вновь обретя память, разорвала свою смертную оболочку и устремилась ввысь.

Едва мы успели скромно предать земле милый прах, как следом скончалась добрая леди Арундел. Я перенесла эти утраты с благочестивым смирением. Слезы, что льются, когда Небеса призывают к себе несчастных, умиротворяют бурные порывы скорби тех, кто остался жить, и глубоко ранят лишь душу, еще непривычную к страданию. С оживающей в сердце тревогой я видела, как подействовали эти первые утраты на нежную душу моей дочери. Это не означает, что я стремилась совершенно заглушить в ней все живые впечатления, неотделимые от естественных привязанностей: слезы юности подобны мягким майским дождям, избавляющим садовника от лишних трудов, они помогают вызревать плодам разума; когда же те и другие проливаются слишком часто, они истощают почву и губят еще не раскрывшиеся бутоны. Моя душа не располагала разнообразием светлых и радостных впечатлений, с помощью которых я могла бы надеяться ободрить и укрепить нежную душу своей Марии. Не желая искать новых дружеских привязанностей, я сочла более благоразумным переменить жилище и новизной и разнообразием, которые дарит перемена мест, постепенно утешить и развлечь ее. Я послала своего управляющего подыскать для нас новый дом. Я возвращалась мыслью к тому давнему дню, когда мрачные аркады разрушенного монастыря, обладая простым достоинством новизны, развлекли мой угнетенный ум даже в несчастье, лишившем меня моей приемной матери. Увы, в пору неопытной юности все, что ново, соединяет собственные чары с чарами воображения, а в зрелые годы сердце не в силах оторваться от того, что некогда его радовало, не надеясь найти в будущем отрады, которая могла бы сравниться с той, что воображение рисует ему в прошлом. Для моей дочери, однако, весь мир был нов, и, выбрав место, привычное моим чувствам, я была уверена, что не разочарую ее. Я наняла дом близ Темзы, в Ричмонде, куда мы и переехали ранней весной.

Возможно, в своем выборе я, сама того не замечая, имела некую отдаленную цель. Как ни уединенно я жила вдали от света после своего возвращения в Англию, молва о принце Уэльском⁵⁵ дошла и до меня. Этот утонченный и образованный юноша поднялся над слабостями своего отца и предрассудками своего сана, посвятив сердце добродетели, разум — наукам, а тело — тем достойным, мужественным занятиям, что закаляют и укрепляют человека, готовя его и к радостям мирной жизни, и к испытаниям войны. Меня восхищала мысль о том, что появился Стюарт, который сумеет вернуть былую славу угасающему роду, и я страстно желала увидеть, узнать принца Генриха и заслужить его уважение.

Король, недостойный столь прекрасного сына, не находил радости в его обществе и с юных лет доверил его придворному кругу, от лести и угодничества которого оградить могла лишь добродетель, превышающая хвалу. Генрих, подобно мне, питал привязанность к красотам Ричмонда и всегда проводил часть летних месяцев во дворце на берегу Темзы. Мне было приятно думать, что лишь узкая полоса леса отделяет мои сады от садов его дворца. С тактом, необычайным в столь молодом возрасте, принц умел быть приветливым, не поступаясь достоинством, и хотя в своем придворном кругу сохранял властную манеру повелителя, с бедняками, обращавшимися к нему, он был братски добр — так говорили о нем в Ричмонде, жители которого боготворили его и находили удовольствие в разговорах о прекрасных качествах, которыми он был так щедро наделен. Сладостные надежды, порой возникавшие в моей душе под влиянием его достоинств, были неотделимы от многочисленных опасений и страхов, и все же сердце мое не могло не лелеять этих надежд.

Смена времен года окрасила этот прелестный уголок всеми оттенками молодой зелени, волны Темзы были чисты и прозрачны, природа вновь пробудилась во всем своем совершенстве, когда принц Уэльский поселился в своем дворце неподалеку от наших владений. При этом известии нежный румянец окрасил щеки моей дочери и даже слегка коснулся моих увядших щек. Не решаясь высказать ей свое страстное желание видеть принца и не имея обыкновения отправляться куда бы то ни было без нее, я проводила дни в неспокойном ожидании. Моя кроткая Мария, со скромностью, не перестававшей радовать меня, теперь неизменно выбирала для наших прогулок или очень ранние, или очень поздние часы, что делало маловероятной встречу с принцем, а ее вуаль так тщательно скрывала лицо, что, случись нам даже встретить его, она могла надеяться остаться незамеченной.

Однако я почувствовала, как появление в этих местах принца Генриха странным образом заполнило пустоту, образовавшуюся в нашей жизни. Предположения о том, что