Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин
— Почему? — спросил Глеб Иванович.
— Потому что Мишка Поярков вылил нашу воду в паучью нору. Он почти что не работал, все убегал куда-то, и ребята видели, как он откапывал тыкву.
— Ну, и что?
— Люба посылала Мишку за водой и пригрозила, что вам расскажет. А он обругал ее, и тыкву растоптал ногами, а потом стал бить Любу...
— Миша, иди-ка сюда! — позвал Глеб Иванович.
Курносый, светлоглазый мальчишка в серых холщовых штанах и в залитой арбузным соком сорочке вышел вперед.
Глеб Иванович спросил его, не повышая голоса:
— Зачем ты это сделал?
— Я не делал,— проворчал Мишка, глядя в землю.
— Врет, врет! — закричали ученики.— Он и воду разлил, и тыкву растоптал, и Любку побил!
— Значит, ты ко всему еще и лжешь мне? — сурово сказал Глеб Иванович.— И, наверное, думаешь, что это пройдет безнаказанно?
— Я хотел пить,— мрачно протянул Мишка.
— А они разве не хотели пить? Или ты лучше других? Другие работали, а ты, вместо того чтобы помочь товарищам поскорее убрать поле, не только ничего не делал, но еще разлил всю воду и побил девочку, которая слабее тебя...
— Я больше не буду,— равнодушно пообещал Мишка, пряча глаза.
— Хорошо, Миша,— подумав, сказал Глеб Иванович.— Сегодня ты поедешь со мной в совхоз и по дороге мы поговорим с тобой. Ступай переоденься и скажи председателю, что я прошу дать мне лошадь...
Когда дети ушли, Глеб Иванович с грустью посмотрел на Лизу:
— Слышали? А ведь мать Мишки Пояркова — лучшая звеньевая в колхозе, вы ее видели на работе, такая пожилая женщина в стеганке, а отец был расстрелян немцами на этом самом холме, где мы с вами сидим. И разве не подвиг заключается в том, чтобы воспитать Мишку так, чтобы он стал настоящим человеком?
— Да,— тихо отозвалась Лиза,— это правда.
Глеб Иванович помолчал.
Даже не глядя на Лизу, он видел ее всю, чувствовал ее беспокойную близость и не знал, как объяснить ей то, что он думал, потому что в нем самом боролись томительное влечение к ней и глухая ненависть к тому, как она жила.
— Что касается вас, Лиза,— сказал он,— то вам надо отыскать то небо, которого у вас еще нет. Это не так легко, особенно вам... И если вы найдете силу и мужество преодолеть в себе равнодушие к истинной жизни и увлечение пустяками — вы станете иным человеком.
— Но что же мне все-таки делать? — спросила Лиза.— Ведь одного желания мало.
— Конечно.
— Так что же мне делать? Пойти работать на консервную фабрику или кассиршей в кинотеатр?
— Надо делать то, что вы любите,— серьезно сказал Глеб Иванович.
Лиза все рвала траву, и уже мелко оборванные листья травы закрыли ее колени и засыпали юбку сизо-зеленым ворохом.
Она доверчиво коснулась руки Глеба Ивановича.
— Ну, а вы,— спросила Лиза, с усилием выговаривая слова,— вы когда-нибудь сможете простить меня?..
Щемящая боль сжала сердце Глеба Ивановича.
Он приник к ее ладони сухим горячим ртом.
— Глупый ребенок,— прошептал он,— маленький, глупый ребенок... И учить вас надо, как Мишку Пояркова...
Теперь уже он не мог говорить, он только гладил большими руками и целовал пахнущую травами теплую ее ладонь. Тихонько плача, Лиза придвинулась к нему, разбрасывая траву и осыпая его мелкими травинками, а он, подавляя в себе мучительное, радостное влечение к ней, поднял глаза и сказал глухо:
— Поймите, Лиза, вы не мне зло причинили, вы себя обидели. И зачем говорить, чтоб я простил вас? При чем тут мое прощение, если больше всего зла вы себе причинили? Я же по-прежнему люблю вас и буду любить...
Слушая то, что говорил Глеб Иванович, Лиза подумала, что он сейчас скажет о самом главном, то есть о том, как же сложатся их отношения, и он, действительно, стал говорить об этом.
— Мне очень хотелось бы, чтоб вы остались со мной,— сказал он, волнуясь,— но я боюсь того, что тут еще очень много неясного и что вы, Лиза, не поняли меня до конца.
Слегка отстранившись от Глеба Ивановича, Лиза задумчиво окинула взглядом огромную, распростертую под синим небом безводную степь с ее выгоревшими на солнце холмами, одинокими скирдами и маячившими на горизонте овечьими кошарами.
— Вы надолго останетесь тут? — несмело спросила Лиза.
Глеб Иванович вопросительно посмотрел на нее и ответил твердо:
— Надолго, Лиза...
10
Почти весь следующий день Лиза была предоставлена самой себе, так как Глеб Иванович зачем-то уезжал на третий участок и в контору овцеводческого совхоза, а Фома работал во дворе колхозного правления, заготавливая с плотниками доски для парт.
Лиза посидела с девочками в классе, помогла им укладывать в пакетики сухие травы, потом пошла с Любой на хутор. Она почему-то думала, что хутор далеко от школы. Она совсем близко, но не был виден, так как стоял в глубокой и узкой долинке, на которой еще заметно было старое, заросшее бурьяном русло давно высохшей речки.
Хутор был маленький — в полсотни дворов,— и в нем не было ни одного деревца. Саманные хуторские хаты с их гладкими глиняными крышами не отличались по цвету от всей степи и были похожи на степные холмы.
Почти все хуторяне находились в поле — колхоз заканчивал молотьбу на дальнем участке, и поэтому единственная хуторская улица казалась вымершей. Только во дворе колхозного правления возились два плотника, а в хате, сидя за столом у распахнутого окна, щелкал костяшками счетов горбатый счетовод.
Лиза прошлась с Любой по хутору, потом девочка позвала ее к себе, открыла припертую коромыслом дверь и усадила в хате, затемненной от солнца прибитыми на окнах мешками. В хате было чисто, прохладно, и Лиза с удовольствием отдохнула и выпила принесенную Любой из погреба кружку холодного молока.
— Ну, как же вы тут учитесь, Люба? — спросила Лиза.
— Хорошо учимся,— весело ответила Люба,— мы с Глеб Иванычем в поле работали и всяких бабочек