Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

благодаря собственным способностям умудрялся сохранять равновесие сил, а иногда даже заставлял чашу весов склоняться в пользу христиан. Но чего может добиться даже самый совершенный талант, — добавил Шарль, — когда самые неутомимые и неустрашимые усилия тонут в пелене безвестности? Мир все судит по достижениям, и, для того чтобы снискать пальму первенства, необходим успех. После двух лет подобных трудов, свидетелем которых я был и которые имею честь описывать, среди наемников вспыхнул мятеж гораздо более серьезный, чем все предшествующие, — даже Кастальдо был не в состоянии его подавить. “Мы чтим и уважаем вас, — заявили мятежники, — но больше служить без жалованья мы не будем — нас обманывают уже два года, поэтому мы отправимся к воротам Вены и спросим у нашего сюзерена Фердинанда, почему нам отказывают в выплате задолженности”. Они выбрали из своей среды командиров, которые возглавили этот поход. Великий Кастальдо, обладавший редкой способностью приспосабливаться к обстоятельствам и не уступать под давлением любых неудач, понял, чем это грозит ему. Исчерпав все возможные способы, чтобы удержать свои войска в Венгрии, он сам вызвался вести их к Вене. Вот где проявилось истинное благородство его души. Подстегиваемые нуждой и обидой, войска были глухи к упрекам своего генерала, когда он пытался направить их на борьбу с неприятелем. Но когда они увидели, что он отдает себя на милость их раздражению и гневу и бесстрашно жертвует своей безопасностью ради тех, кто отказывался даже слушать его, когда у него были все основания опасаться их мести после выраженного им осуждения, то все онемели от благоговения. Войска уже были готовы раскаяться в своем безумстве и вернуться к исполнению долга. Однако их раскаяние было недолгим, и Кастальдо повел эту шайку бунтарей через самое сердце страны, причем шли они, сохраняя такой порядок и дисциплину, словно это была самая хорошо оплачиваемая, действенная и преданная армия во всем мире».

С самым жарким энтузиазмом мой сын рассказывал о защите Эрлау³⁰, происходившей во время последней и ожесточенной кампании Кастальдо против турков: «Укрепления города были не способны сдержать натиска самого малочисленного врага, но этот недостаток был с лихвой компенсирован упорством и мужеством его обитателей и гарнизона. Даже женщины проявляли такую отвагу, на которую редко оказывается способным более сильный пол. Одна из таких героинь сражалась бок о бок со своей матерью и мужем. Муж был убит на ее глазах. “Давай, дочь моя, унесем тело, — сказала мать, — и позаботимся о его достойном погребении”. — “Пусть никогда труп моего мужа не будет погребен, пока смерть его не будет отмщена, — бесстрастно ответила вдова. — Наступил час битвы, и сейчас не время для похорон и слез!” Сказав это, она схватила щит и меч своего бездыханного спутника жизни и ринулась на врага, и, лишь прикончив троих турков, влезавших по приставным лестницам, она утолила свой гнев и удовлетворила отлетевший дух своего погибшего мужа. А затем она подняла на руки его труп, прижала его к груди и понесла к городской церкви. Там со всей мыслимой роскошью она отдала ему последние почести[64]. При этой осаде было явлено и много других, не менее значимых, подвигов героизма. И мог ли я бросить столь почетное поприще в безрассудном порыве погони за славой? — добавлял Шарль. — Мог ли я изменить стране, которая стала бессмертной благодаря этим великим подвигам? Мог ли я присоединиться к отщепенцу Бетлему Габору и отвратительному Шатийону? Нет, описанные мною добродетели могли родиться лишь на лоне истины! Какую бы благоговейную любовь я ни испытывал к Господу, умершему на кресте за спасение человечества, признаюсь в своей слабости, если это слабость, Его поступок мне не более дорог Его восхитительной добротой и милосердием, чем выдающимися подвигами Его героических последователей.

Когда блистательный Кастальдо отбыл со своей мятежной армией к столице Германии, ничего я не хотел более, чем последовать за ним. В течение семи лет он осыпал меня благодеяниями и проявлял ко мне отцовскую любовь, и я даже подумать не мог о разлуке с ним, не испытывая при этом острейшей боли. К тому же я считал почти святотатством бросить его, когда он испытывал на себе неуправляемые вспышки ярости шайки грабителей и разбойников. Но он не позволил мне оставить свой пост. “Рано или поздно нам предстоит расстаться, — сказал он, — и ты останешься один. Я долго был твоим наставником, и если мои уроки и мой личный пример послужили к твоему совершенствованию, то цель их уже достигнута”. Он презирал саму мысль об опасности, которой может подвергнуться, и о необходимости верного телохранителя — он уловил ее в высказанном мною беспокойстве, хотя вслух я не осмелился упомянуть об этом. “Это — твое истинное поприще, — промолвил он. — Ты молод, и в тебе горит жар истины и веры. Ты вдохновлен воодушевлением мученика и героя. Господь свидетель, как бы я хотел отдать свою кровь ради попрания Магомета и его безбожных святотатств. Но мне это не дано в отличие от тебя. Я буду участвовать в прискорбных сценах гражданских междоусобиц христиан — заблудших и возбужденных идеями Лютера и Кальвина. Перед тобой лежит более чистое и славное поле деятельности, и я уверен, что ты окажешься достойным своей более счастливой участи”. Граф Пьядены передал меня, как он изволил выразиться, на попечение пфальцграфа Надасти³¹, вручив тем самым залог своей дружбы, самый драгоценный, на который только был способен.

После отступления Кастальдо наш законный сюзерен, а ныне хозяин императорского трона не стал помогать или заботиться о воевавших под христианскими стягами больше, чем прежде. В основном Фердинанд пытался вести переговоры в Константинополе, но надменный турок не желал снизойти ни до откровенной встречи с его послами, ни до отказа от оной. Христианская армия в Венгрии была оставлена на произвол судьбы, но, движимая рвением к службе, она пополняла склады продовольствия и не упускала возможности досадить врагу. Самым существенным событием за этот период времени была осада Зигета³², имевшая место около четырех лет тому назад. В это время Сулейман, воспользовавшись враждой между наследственным дворянством Венгрии, назначил одного из своих евнухов пашой Буды и, отдав ему под командование огромную армию, отослал от подножия своего трона, дерзко повелев не входить в столицу своего наместничества, пока он не пришлет своему монаршему повелителю ключей Зигета. Хорват, христианский комендант этой крепости, был одним из самых отважных и одаренных военачальников среди венгров, и Надасти послал