Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

препоручая вас покровительству Небес, обращая тысячи молчаливых укоров к своей судьбе и обдумывая тысячи решений, которые, сократив его жизнь, навлекли на вас то зло, что он пытался исправить. Когда же настала пора вернуться в отведенные ему покои, он снова взял вас обеих на руки и, со слезами родительской любви, многократно благословил. Затем он передал вас мне и, пока я укачивала Эллинор, сидел, глубоко задумавшись. Выйдя внезапно из своей задумчивости, он подошел, стал рядом со мной и, взяв меня за руку, сказал:

«Я все еще надеюсь, моя дорогая миссис Марлоу, что сумею дать этим младенцам жизнь, достойную дочерей прелестнейшей и добрейшей из повелительниц. До тех пор я поручаю их вам как драгоценнейшее из сокровищ. Научите их ценить смиренную долю, и они украсят собой долю высокую. Сохраните от них тайну их рождения до той поры, пока они не научатся понимать тщету знатности. Но если мне никогда не суждено востребовать их, если несчастья их родителей окончатся лишь вместе с жизнью, поступайте сообразно той священной обязанности, которую я возложил на вас и мою сестру. Пусть никогда не узнают они жизни при дворе Елизаветы, но невинно и счастливо окончат свои дни в том уединении, где расцветали».

— Тени благородного Говарда и прелестной Марии, я исполнила ваши заветы! — воскликнула миссис Марлоу, с живостью оборотясь к портретам, о которых я с таким почтением поминала. — Ваши слова я всегда хранила в памяти, и заботы мои были не напрасны.

— Увы, сударыня! — отозвались мы, благоговейно преклоняя колени. — Неужели прекрасные лица на этих портретах — лица наших родителей? О, нежный, несчастный отец, неужели мы никогда не свидимся с тобой? Неужели никогда более ты не примешь нас в свои объятия после того, как обнял младенцев, не ведающих о своем счастье? А ты, дорогая матушка, в горе и муках произведшая нас на свет, — неужели не суждено нам посвятить наши жизни тому, чтобы радовать и покоить твою, а потом излить нашу печаль на твоей могиле?

— Вы прерываете и огорчаете меня, дети, — заметила нам миссис Марлоу. — Дайте мне окончить мою печальную повесть. Увы, времени на сетования у вас будет довольно.

Герцог уехал на другой день. Прошло немного времени, и Елизавета, назначив лорда Хантингдона и лорда Херефорда на место лорда Скрупа, лишила королеву Шотландии ее последнего утешения, когда леди Скруп должна была последовать за мужем.

Герцог, видя, что половинчатые меры успеха не приносят, решился на шаг, который счел единственно верным: он вступил в сношения с неким купцом по имени Ридольфо, с тем чтобы через него условиться с герцогом Альбой¹¹ о высадке десяти тысяч солдат в Харвиче, откуда они должны были дойти до Лондона и устрашить Елизавету. Герцог Альба дал свое согласие, и даже Папа, устыдившись наконец своего безразличия, принял участие в освобождении Марии. Приготовления были закончены, друзья Норфолка в Англии лишь ожидали знака, чтобы присоединиться к нему, когда все рухнуло из-за

одной из тех ничтожных случайностей, что губят искуснейшие планы. Чтобы содействовать междоусобицам в Шотландии, которые, отвлекая внимание Мэррея, не позволяли бы ему вмешаться в заговор, герцог неоднократно посылал туда крупные суммы для раздачи сторонникам королевы; теперь же, когда наступил решительный момент, он приготовил большой мешок золота, который, вместе с письмом, имел несчастье доверить человеку, совершенно не причастному к заговору. Посланец, собираясь в дорогу, случайно порвал мешок и, ошеломленный содержимым, поведал об этом брату, служившему у лорда Бэрли. Тот, в надежде вместе с ним присвоить золото и полагая, что в письме содержится какая-то тайна, убедил его пойти с этим письмом к своему господину. Посланец согласился, и лорд Бэрли, легко разгадав заговор, хотя и не догадываясь о его истинных размерах, сообщил о нем королеве, вследствие чего герцога арестовали, подняв ночью с постели, и всех его слуг заключили в тюрьму.

Этот роковой удар сокрушил все надежды. Слуги предали его, и все письма, написанные и полученные им в связи с заговором, многие из которых он в свое время приказал сжечь, были теперь предъявлены ему. Сама его щедрость оказалась преступной, и некоторая сумма, посланная им графине Нортумберленд, которая бедствовала в изгнании вместе с мужем, стала одним из пунктов обвинения. Он был осужден и выслушал приговор с мужеством, до слез потрясшим лорда Шрусбери, который его оглашал.

Леди Скруп, вне себя от отчаяния, бросилась в ноги королеве, моля ее за брата, но смогла добиться лишь отсрочки казни: Бэрли сумел внушить Елизавете, что герцог посягал на ее жизнь, и, хотя на суде тому не возникло ни малейшего подтверждения, ничто не могло разубедить ее.

Но каково же было положение королевы Шотландии сейчас, когда таким образом замкнулся круг ее несчастий? Изгнанница из своей страны, пленница в чужой, жена — без права на это имя, мать — не известная своим детям. Судьбу ее завершил смертный приговор, вынесенный ее мужу, и с мучительной болью она сознавала, что это она занесла над ним топор, который никакие слезы не помогут ей отвратить. В отчаянии она умоляла леди Скруп убедить королеву, что не только добровольно соглашается остаться ее пожизненной пленницей, но и откажется от своих прав на английскую корону, если только ее сестра (как была она вынуждена именовать Елизавету) освободит герцога Норфолка и восстановит его в прежнем достоинстве. Усмотрев в этом предложении хитрую уловку, Елизавета лишь поняла из него, как сильна сердечная привязанность Марии. Даже всепобеждающее красноречие Лейстера не помогло: самосохранение было несокрушимым жизненным принципом Елизаветы.

Герцог был обезглавлен четырнадцать лет тому назад, когда вам, мои милые дети, за кого он заплатил жизнью, было по два с половиною года. Он умер, как и жил, — с достоинством и честью.

Никогда еще ни одного вельможу не оплакивали так: он был любим npoстым людом за отвагу, щедрость и благожелательность, а равными — за то,

что не чувствовал своего превосходства, чем был защищен от зависти, и был одинаков в обращении со всеми, вызывая этим восхищение. Он был первой жертвой королевы, и она не могла избрать жертву, чьи достоинства убедительнее доказали бы, как высоко она ценит собственную особу.

Леди Скруп, слишком поздно проникшись отвращением к лживости двора, скорбя об утрате обожаемого брата, вернулась сюда вместе с мужем, который отказался от своих придворных должностей. Ее телу сообщились страдания угнетенного рассудка, здоровье ее пришло в упадок, появились симптомы недуга, который впоследствии свел ее в могилу.

Изменился и ее характер.