Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Иногда в эти длинные вечера Оливия внезапно поднимала голову и видела, как Сибилла сидит и смотрит на нее, и в этот момент обе понимали, что они, подобно старику Пентланду, на какое-то время забылись с книгами в руках и не могут повторить ни слова из прочитанного. Будто на них наложили заклинание, будто они замерли в ожидании чего-то. Изредка тишину нарушали невыносимые стоны из северного крыла, когда она начинала биться в припадке неистовства.
Тогда Энсон бросал какое-нибудь короткое замечание, Оливия шла в комнату Джека проверить, все ли с ним хорошо, а потом вечер продолжался, словно ничего и не было. Если пасьянс раскладывали вдвоем, то мама с дочкой переговаривались шепотом, дабы не помешать работе отца. Когда Энсон вдруг находил какие-то давно интересующие его сведения, он непременно делился ими с семьей.
В тот вечер он узнал кое-что новое о Савине Пентланд…
– Я не ошибался по поводу Савины Пентланд, – сказал он. – Она была двоюродной, а не троюродной сестрой Тоби Кейна.
Оливия проявила интерес, спросив:
– Ты ведь об этом уже писал в журнал «Транскрипт»?
– Да… потому что увидел ошибку их редактора по генеалогии. Вот… это есть в одном из писем Джареда Пентланда, отправленном после того, как она утонула… Джаред, если вы помните, ее муж… Он пишет о Тоби Кейне как о ее единственном двоюродном брате.
– Это должно сильно помочь тебе, да? – подбодрила Энсона Оливия.
– Это поможет мне написать главу о том, из какой она семьи. – Он немного помолчал. – Жаль, что мне никак не удается найти переписку самой Савины Пентланд с Кейном. Там наверняка много любопытного… Но возможно, писем уже нет в этом мире… разве что пара-тройка, в которых ничего особенного не упоминается.
Затем он вновь погрузился в непроницаемое и полное одержимости молчание, нарушаемое лишь шорохом страниц пожелтевших от времени книг и писем, оставив всех в гостиной размышлять о загадке Савины Пентланд.
Память об этой женщине всегда жила в семействе – таилась в уголках сознания, без всякого на то желания самих Пентландов. Савина вечно незримо присутствовала в доме, самая живая из вереницы мрачных предков, блистая среди них своим великолепием, ибо лишь она осмелилась вести себя как истинная леди. Отважная и экстравагантная, Савина в конце концов затмила всех других блеклых, унылых, скромных женщин, чьи портреты украшали главный зал Пентланд-Хауса, как поднимающееся утром солнце затмевает бледный свет звезд. Ее прошлое скрывала завеса романтики, ибо никто не знал ни ее матери, ни того, откуда явилась она сама. Поговаривали, будто происхождение Савины было не хуже, чем у лавочника Пентланда, который высадился в Америке вместе с первыми поселенцами, но в Савине текла толика темной португальской крови: ходили слухи, что была она дочерью рыбака. Однако ей все равно хватило очарования приманить и привязать к себе осторожного Пентланда – вопреки всем предрассудкам, вросшим в плоть его семьи.
Портрет Савины Пентланд выделялся на фоне остальных в белом зале, пленительный и прекрасный не только потому, что изображал привлекательную женщину, но и по иной причине: его писал Энгр[23] в Риме, когда был вынужден рисовать туристов, пытаясь не умереть с голода. С портрета своенравно смотрела маленькая, но чувственная черноглазая и белокожая женщина с гладко зачесанными темными волосами, собранными в небольшой пучок над лебединой шеей, женщина с ярким и страстным взглядом человека, живущего храбро и в полную мощь. На ней было бархатное платье персикового цвета и та самая знаменитая парюра с жемчугом и изумрудами, на которую не поскупился, несмотря на скандал в прижимистом семействе, безоглядно влюбленный Джаред Пентланд. Проходя вдоль длинной портретной галереи, все всегда замечали именно Савину. Она царила там, как некогда царила в жизни, отчаянная и шикарная, казавшаяся немного вульгарной, особенно среди этого излишне трезвого общества, но настолько прекрасная и вдохновенная, что другие картины не заслуживали и беглого взгляда.
Даже после смерти она продолжала считаться чужачкой, будучи единственной в семье, кто не упокоился в чахлой рощице на вершине лысого холма, куда первые Пентланды уносили своих мертвецов. Все, что осталось от некогда теплого, мягкого тела, лежало на белом песке океанского дна недалеко от побережья, видного из окон Пентланд-Хауса. Казалось, сама судьба уготовила ей могилу столь же изменчивую и буйную, как ее жизнь. И где-то рядом в беспрестанно движущемся белом песке нашел последнее пристанище Тоби Кейн, с которым Савина вышла под парусом в тот ясный летний денек, когда внезапно поднявшаяся буря превратила увеселительную прогулку в трагедию.
Даже тетя Кэсси, ничуть не доверявшая дерзкому и свободному взгляду, переданному кистью Энгра… да, даже она не смогла уничтожить блеск легенды о Савине Пентланд. Ведь в белом песке рядом с костями Савины и Кейна лежала та самая жемчужно-изумрудная парюра и другие украшения, коварно выманенные женой у экономного мужа. Для тетушки Кэсси Савина Пентланд была больше чем бесстрашным и экстравагантным созданием. Для нее она являлась врагом состояния и прочих семейных ценностей Пентландов.
Фамильные портреты, как считал Энсон, обладают великой важностью для его книги, ибо в Америке не существовало более полной галереи предков, чем в Пентланд-Хаусе. Она начиналась с портрета Пентланда-эмигранта, намалеванного на доске бродячим художником, обычно рисовавшим вывески для таверн, и увенчивалась красивым, написанным прославленным мистером Сарджентом[24] изображением еще довольно молодого Джона Пентланда в розовом сюртуке, а также картиной помрачнее да похуже с фигурой самого Энсона кисти того же мистера Сарджента; в коллекции не хватало лишь двоих: слабовольного Джареда Пентланда, женившегося на Савине, и Пентланда, расположившегося между хозяином клиперов и отцом старого Джона: он, вопреки всем семейным традициям, посмел умереть в двадцать три года. Полотна аккуратно висели в два ряда на стене просторного главного зала в строгом хронологическом порядке и без учета освещения, поэтому отличные работы Энгра и Джона Сарджента, как и незаконченный Эшура Пентланда кисти Гилберта Стюарта[25], пребывали в вечной тени, зато на плохие картины, подобные той, что походила на вывеску