Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

сделав предметом всеобщего внимания. Он навсегда дал мне повод горько жалеть о проявленной им чрезмерной услужливости, хотя и был вынужден к этому приказанием своей повелительницы; однако ненавидеть Сиднея было немыслимо. Высокое благородство и мужество сочетались в нем с утонченным изяществом и спокойным нравом, над которым не властны были любые жизненные невзгоды. Да, любезный Сидней, эту справедливую дань приносит Матильда твоим достоинствам: из всех ее несчастий больнее всего ее ранит то, что она сделалась несчастьем для тебя! Наше, на посторонний взгляд, зависимое положение ни разу не побудило сэра Филиппа отказать нам в той почтительности, которая у человека достойного неотделима от самоуважения. Она соединялась с вежливостью, всегда приличествующей по отношению к женщине, с волнующим поклонением, которое возвышает предмет его. Всякий муж, менее боготворимый, чем лорд Лейстер, имел бы основания страшиться такого соперника.

Лишь в ночные часы могли мы теперь обмениваться мыслями, и с болью в сердце я видела, что душевное спокойствие моего супруга разрушено королевским посещением. Сердечная угнетенность, объяснить которую он был не в силах, наполняла собою эти часы, и, вместо того чтобы употребить их на создание какого-нибудь разумного плана, мы проводили их в молчании, вздохах и слезах, сменивших нашу былую взаимную нежность.

Елизавета, вопреки возрасту и здравому смыслу, тешилась романтическими пристрастиями, не совместимыми ни с тем, ни с другим. Не довольствуясь своим поистине недосягаемо высоким положением, она притязала на богоподобное величие, каким наделяла ее поэтическая лесть. Во время своего пребывания в замке она пожелала именоваться Девой Озера, и ни единая малость из того, что могли изобрести искусство и приобрести богатство, не была упущена при устройстве разнообразных празднеств. Лодка в форме раковины с троном посредине перевозила королеву на остров, где я, в толпе других девушек, одетых нереидами, встречала ее. Мы вели ее в грот, убранный морскими раковинами и зеркалами, и в корзиночках, сплетенных из водорослей, подносили ей кораллы, жемчуг, янтарь и другие драгоценные дары моря, а вокруг звучали громогласные славословия, столь вычурные и неоправданные, что мы с трудом удерживали улыбки при виде того, с какой глубокой серьезностью она их выслушивает.

Я с удивлением видела, как страшится лорд Лейстер того, что взгляд любого равнодушного наблюдателя может проникнуть в тайну, разгадка которой представляла интерес лишь для Елизаветы. Такова слабость, свойственная многим, — направлять внимание и заботы лишь на предметы малозначительные, тогда как самые важные и главные застают нас врасплох. Я же, напротив, во всякую минуту ощущала себя под недобрым и пристальным оком непреклонной, всевластной соперницы. Все дамы двора, якобы желая сблизиться со мной и Эллинор, постоянно пытались дознаться, каково наше истинное положение, и чувствуя сама, как робки и несвязны наши ответы, я испытывала безграничный ужас перед их повелительницей. С нас, ничтожных прислужниц во всех ее увеселениях, она ни на миг не спускала глаз и, даже не давая себе труда вымолвить слово, казалось, подстрекала нас к ропоту своими бесконечными прихотями. В такие минуты любовь, стыд и самые мрачные опасения, отражаясь в лице лорда Лейстера, говорили языком, понятным во всех странах, и Елизавета, уверясь, вне всяких сомнений, что здесь что-то кроется, как-то раз оставила свиту в одном конце галереи и удалилась в другой с моим супругом, чтобы, как я мгновенно предположила, учинить ему допрос. Судьба моей матери вновь со всей яркостью представилась мне. «Ах, зачем, — подумалось мне, — покинула я счастливое уединение, в которое она меня поместила? Я только сгубила предмет моей сердечной привязанности и предала себя в руки неумолимой гонительницы, которая может теперь сделать свое злое дело, даже не возбудив ничьих подозрений». Не замечая окружающей меня веселой толпы придворных, я наблюдала, как мой супруг отвечает на ее нетерпеливые расспросы с видом нерешительным и беспокойным. Разговаривая, он не отрывал от меня глаз с тревожным выражением человека, стремящегося взглядом передать то, что не надеется дать вам понять иным способом. Дабы не совершить какой-нибудь ошибки, я хотела удалиться, как вдруг, возвысив голос, лорд Лейстер направился к нам.

— Слушайте и запоминайте, что я стану говорить, — прошептал он, подводя меня и сестру к сидящей поодаль королеве. — Я более удивлю этих молодых девушек, — продолжал он громким голосом, — известием об их происхождении, чем удивил я Ваше Величество. Нет нужды сообщать им изложенные мною причины, по которым оно хранилось в тайне. Для них будет довольно чести и радости узнать, что они — дочери дома Дадли и пользуются милостивым покровительством своей повелительницы.

Видя, что он преклоняет колено, мы, всей душой противясь этому, последовали его примеру и поцеловали роковую руку, величественным жестом протянутую нам. Королева объявила, что делает нас своими фрейлинами, включает в свиту и завтра утром забирает с собою в Лондон. Лорд Лейстер, довольный тем, что сумел уклониться от всех ее подозрений, даже не догадывался, какую ловушку расставил для своего сердца, отдав нас в руки Елизаветы, чья непревзойденная хитрость подсказала ей, выразив доверие к его невероятному вымыслу, воспользоваться им, чтобы разлучить нас, чего она не смогла бы добиться никаким иным способом.

Лишь в час отдыха лорд Лейстер смог вполне открыться мне. Из рассказа я поняла, что Елизавета столь решительно приступила к нему с расспросами, убежденная в превосходстве нашего истинного положения над занимаемым, что он не мог надеяться избавить нас от жесточайших унижений иначе, чем сделав ей ложное признание. Его осенила мысль, что его брат, лорд Гилфорд, мог жениться на леди Джейн Грей²⁰ за год до того, как два герцога²¹ сочли благоразумным обнародовать свой политический союз. Тогда, как сообщил Лейстер королеве, несчастная леди Джейн и подарила жизнь нам обеим. Те же политические соображения побудили семью Суффолк скрывать это обстоятельство до той поры, пока новая династия не утвердится на троне. Когда же эта надежда рухнула, наше существование из осторожности продолжали сохранять в тайне. Тайна эта теперь сокрыта лишь в его груди, откуда — порукой в том его преданность Елизавете — ничто ее не исторгнет. И если королева все еще желает оказывать нам покровительство, то благоразумнее будет дать нам понять, что мы — его собственные внебрачные дочери. На все это Елизавета отвечала немногословно, но, предоставив ему действовать по своему усмотрению, настояла лишь на том, что забирает нас.

Ее поведение тотчас убедило меня в том, что она ни на миг не поверила этому вымыслу, приписывающему нам почти такую же близость к трону, хотя и по другой ветви, какой мы обладали