Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Но тут, посреди этих размышлений, появилась и сама Оливия, которая шла к лестнице вместе с Сабиной. Обе над чем-то смеялись: Сабина – с хитрецой и ехидцей, как она умела, а Оливия озорно и с каким-то подозрительным огоньком в глазах. Тетя Кэсси сразу подумала недоброе, решив, что они подшучивают над кем-то из гостей бала… Уж не над ней ли или над мисс Пиви? После возвращения Сабины стало ясно, что Оливия еще больше отдалилась и преисполнилась духом противоречия; при этом пожилая дама не могла не признать, что обе женщины очень отличаются друг от друга. Спокойная утонченность Оливии нравилась ей больше, чем чересчур яркое впечатление, производимое блистательной Сабиной. Тетя Кэсси ощущала их непохожесть, но, принадлежа к поколению, жившему эмоциями, а не анализом, не могла понять ее сути. Кассандра Струтерс не замечала того, что люди видели в Оливии с первого взгляда: «Вот она, истинная леди!» – возможно, единственная леди в полном смысле этого слова в огромном бальном зале. Мягкость, нежность, горделивая осанка – все эти качества тетя Кэсси, конечно, одобряла, но ей не давал покоя ореол таинственности, окутывавший женщину. Никогда нельзя было угадать, о чем думает Оливия. Неизменно вежлива, неизменно осторожна в речах. Однако недавно, решив усилить нажим на невестку, миссис Струтерс ощутила, что рискует пробудить в той нечто неопределенно опасное, и испуганно отпрянула.
С невольным вздохом поднявшись со стула, тетя Кэсси пошла вниз по лестнице навстречу дамам.
– Оливия, милочка, мне пора, – сказала она. – Мисс Пиви тоже уходит.
Конечно, мисс Пиви, увлеченная наблюдением за молодежью, предпочла бы задержаться, но бедняжка давно привыкла подчиняться приказам Кассандры Струтерс и потому, покряхтывая, встала и приготовилась уходить.
Оливия попыталась убедить их остаться, а Сабина, в чьих зеленых глазах тускло мерцала ненависть, сказала резко:
– Я думала, тетушка Кэсси, вы всегда остаетесь до победного.
Сабине ответили вздохом… вздохом, полным укоризны: ведь перед ней стояла одинокая, больная, брошенная всеми вдова, чья жизнь давным-давно закончилась.
– Молодость моя в прошлом, Сабина, – произнесла миссис Струтерс. – И я понимаю, что старики должны давать дорогу молодым. Но придет время, когда ты…
Сабина внезапно издала странный смешок.
– О, я пока сдаваться не собираюсь, – жестким голосом заявила она. – Какие мои годы!
– Ты уже давно не ребенок, Сабина, – отрезала миссис Струтерс.
– Вот именно что не ребенок!
Это замечание заставило тетушку Кэсси умолкнуть, напомнив о предыдущем весьма неприятном разговоре, в котором ее очень искусно окоротили.
Затем все суматошно кинулись провожать пожилых дам, искать их накидки, шарфы и прочее имущество; наконец процессия направилась к дверям, и сухопарая тетя Кэсси, чуть обернувшись, сказала:
– Попрощаешься за меня со своим дорогим свекром, Оливия? Кажется, он сейчас играет в бридж с миссис Соумс.
– Да, – подтвердила хозяйка вечера, – так и есть, с миссис Соумс.
Тетя Кэсси громко и многозначительно кашлянула. Ее взгляд и звук ее голоса недвусмысленно свидетельствовали о буре негодования по поводу поведения старого Джона Пентланда и отнюдь не молодой миссис Соумс.
Попросив шофера ехать помедленнее, пожилая дама села в свой допотопный автомобиль; потом туда же почтительно забралась мисс Пиви, и драндулет двинулся по длинной вязовой аллее меж рядов ожидающих машин.
«Дорогой свекор» Оливии приходился тетушке Кэсси родным братом, но та предпочитала общаться с ним через невестку, словно это каким-то образом еще прочнее, еще безнадежнее вплетало Оливию в ткань семьи.
Проводив тетушку, женщины вернулись в дом, и Оливия спросила:
– А где Тереза? Я уже больше часа ее не видела.
– Ушла домой.
– Тереза… домой… с бала в свою честь?!
Оливия изумленно остановилась и прислонилась к стене, столь очаровательная и милая, что Сабине подумалось: «Грешно такой красавице жить подобной жизнью». Вслух же произнесла:
– Я перехватила ее по дороге, когда она уже направлялась к Брук-Коттеджу. Она сказала, что ей все это не по душе, что ей скучно и грустно и лучше бы ей прилечь. – И Сабина, пожав безупречными плечами, добавила: – В общем, я разрешила Терезе уйти. Какая теперь разница?
– Полагаю, уже никакой.
– Я ее никогда ни к чему не принуждала. Меня саму в юности слишком часто заставляли посещать вечера; Тереза вольна делать что ей угодно и ни от кого не зависеть. Беда в том, что ее испортило знакомство со взрослыми мужчинами, умеющими поддержать умную беседу. – Сабина рассмеялась. – Зря я сюда вернулась. Мне ни за что не выдать ее за местного уроженца. Мужчины здесь – все до единого – ее побаиваются.
Оливия представила, как нелепая и смешная дочка Сабины, маленькая, смуглая, хмурая, с большими горящими глазами, шагает по аллее в Брук-Коттедж. Тереза разительно отличалась от ее собственной дочери, спокойной и благовоспитанной Сибиллы.
– Думаю, Дарем ее не впечатлил, – сказала Оливия и внезапно озорно улыбнулась.
– Ни капли. Она уже успела заскучать.
Оливия задержалась, прощаясь с собравшимися домой гостями: с сестрами Пингри в одинаковых розовых платьях; с пухленькой мисс Перкинс, обладательницей лучшей коллекции вышитых алфавитов во всей Новой Англии; с Родни Филлипсом, посвятившим жизнь разведению спаниелей и считающим себя истинным британским джентльменом; со стариком Тиллни, разбогатевшим на цехах Дарема, Линна и Салема; а также с епископом Смоллвудом, состоявшим в близком родстве и с Пентландами, и с Сабиной (это как раз его она прозвала Апостолом Джентльменов). Святой отец сыпал комплиментами красоте дочки Оливии и беззастенчиво кокетничал с Сабиной. Среди кустов сирени зашумели моторы автомобилей, и гости наконец один за другим отправились домой.
Когда рокот стих, Сабина внезапно спросила:
– А что за человек этот Хиггинс? Тот, что следит у вас за конюшнями.
– Неплохой, – ответила Оливия. – Дети его очень любят. С чего вдруг ты им заинтересовалась?
– Да так… Просто вспомнилось: сегодня я видела, как он стоял у дома и смотрел на бал и танцующих.
– Когда-то он был жокеем, и, надо сказать, хорошим, пока не набрал вес. Он служит у нас уже десять лет. Честный,