Нарния 1-3 - Клайв Стейплз Льюис
Когда Лев говорил, дети смотрели ему в глаза. И вдруг — они так никогда и не поняли, как все произошло — эти глаза потонули в целом море струящегося золота. Оно подхватило их, и они поплыли по волнам, которые захлестывали их с головой. На них накатывало чувство такого счастья, а вместе — ощущение силы и покоя, что они поняли — никогда они еще не были по-настоящему ни счастливы, ни мудры, ни добры, и что даже не знали, что такое настоящая жизнь и настоящее знание — и лишь в эти мгновения они вполне постигли истину. И память о тех чудесных мгновениях прошла с ними через всю жизнь… Когда случалось переживать горе, страх или гнев, память о золотой божественности и осознание того, что она совсем рядом — стоит только завернуть за угол или открыть вон ту дверь, — вселяли в них веру: все пройдет и рано или поздно хорошо кончится…
Через минуту все трое, включая и проснувшегося дядю Эндрю, вывалились в шум, жару и горячие запахи Лондона.
Они стояли на мостовой перед домом Кеттерли, напротив парадной двери. С тех пор, как они покинули этот мир, здесь ничего не изменилось — если не считать исчезновения Колдуньи, кэбмена и лошади. Так же возвышался посреди толпы фонарный столб, лишившийся одной из своих перекладин, так же валялись обломки кэба и так же испуганно шумело собрание. Какие-то люди, став на колени, склонялись над ранеными полисменами, а в толпе переговаривались:
— Кажется, он приходит в себя…
— Как чувствуешь себя, старина?
— Потерпите немного, мы вызвали доктора, он вот-вот будет здесь.
— Вот это да! — воскликнул Дигори. — Похоже, все наши нарнианские приключения здесь не заняли ни секунды времени!
Почти все люди в толпе смешно крутили головами, глядя во все стороны, и старались понять, куда же подевались Ядис и лошадь. Так как до этого никто не обращал внимания на детей, то никто и не заметил, как они исчезли, а потом вернулись. Что же касается дяди Эндрю, чья одежда пребывала в неописуемом состоянии, а лицо было заляпано медом, то его попросту никто не узнал. К счастью, парадная дверь дома оказалась открытой, и на пороге стояла горничная, глазевшая на потеху (воистину ей выдался небывало захватывающий день). Поэтому дети подхватили под руки ошарашенного дядю Эндрю и без особого труда втащили его по ступенькам на порог и втолкнули в дом прежде, чем кому-либо пришло в голову спросить — а кто он такой?
Оказавшись за дверью, он вырвался из их рук и, опередив всех, рысцой взбежал вверх по лестнице. Сначала они испугались, решив, что он побежал на чердак и собирается запрятать куда-нибудь свои волшебные кольца. Но они напрасно тревожились. Сейчас он был способен думать только о бутыли, запрятанной у него в спальне в платяном шкафу, поэтому он сразу юркнул в свою комнату и заперся на замок. Дядя Эндрю вскоре вышел оттуда, уже в халате, и направился в ванную.
— Может быть, ты займешься кольцами, Полли? — сказал Дигори. — Потому что я хочу быстрее встретиться с мамой.
— Правильно, — согласилась Полли. — Увидимся попозже.
И, помахав ему рукой, она затопала ножками по лестнице, ведущей на чердак.
Дигори постоял с минуту, пережидая, пока успокоится его бешено колотящееся сердце, а потом тихонько отворил дверь в спальню своей мамы. Она лежала такая же, какой он видел ее много раз: на высоко взбитых подушках, в которых почти тонуло ее высохшее тело, а лицо было такое бледное и исхудалое, что при одном взгляде на него хотелось плакать. И Дигори вынул из кармана Яблоко Жизни. И как Колдунья Ядис выглядела в нашем мире совершенно иначе, чем в Чарне, в своем привычном окружении, так и этот плод из потаенного горного сада, попав в спальню больной, преобразился. Разумеется, в комнате находилось много светлых, ярко окрашенных вещей: цветное покрывало на постели, веселенькие обои да стенах и красивая бледно-голубая кофточка мамы. Но как только Дигори достал Яблоко из кармана, все эти вещи сразу утратили свою привлекательность, и даже солнечный свет в окне стал тусклым и как бы грязноватым. Зато Яблоко в руке Дигори засияло и засветилось так, что по потолку побежали странные отблески вроде солнечных зайчиков, — но чище и ярче… Только на Яблоко и можно было смотреть — потому что все остальное, в сравнении с ним, не стоило даже и беглого взгляда. А запах Яблока был такой, словно в комнате внезапно распахнулось окошко, ведущее прямо на Небо.
— Ах, мальчик мой, какая прелесть! — сказала мама.
— Ты ведь съешь его, не правда ли? — с трепетом спросил Дигори. — Ну, пожалуйста!
— Не знаю, что скажет об этом доктор, — неуверенно произнесла мама. — Но мне почему-то захотелось попробовать… и такое чувство, что мне можно…
Тогда Дигори заботливо снял с Яблока кожицу, нарезал его и начал подавать маме кусочек за кусочком. И она еще не съела Яблоко полностью, как на лице ее появилась улыбка. А когда съела — голова ее опустилась на подушки, и она заснула самым настоящим, естественным сном, безо всяких гадких лекарств. Дигори знал, что именно в этом она нуждалась более всего на свете. И глядя на нее, он уверял себя, что лицо ее стало чуть-чуть другим. Он склонился над мамой, тихонько поцеловал, а потом осторожно, с бешено бьющимся сердцем, на цыпочках вышел из комнаты, унося с собою сердцевину съеденного Яблока.
Весь остаток дня он едва смел надеяться — уж очень обыденным и неволшебным выглядело все, что его окружало, и порою ему думалось, что приключения в Нарнии ему лишь приснились. Но стоило ему вспомнить глаза Аслана, как снова появлялась надежда.
Когда настал вечер, он закопал сердцевину Яблока в саду за домом.
На следующее утро доктор явился с обычным визитом. Дигори, находившийся в то