Наша кровь - Хесус Лара

Докладчик стоял вместе с коррехидором на небольшом помосте, наспех сколоченном в углу двора. Луна щедро озаряла все вокруг, так что собравшиеся могли как следует разглядеть незнакомца. Он был хорошо упитан, среднего роста, на смуглом лице его, как угли, сверкали огромные глаза. Он говорил низким голосом, с необычайным жаром размахивая руками,— ни дать ни взять боксер на ринге. Речь свою он начал с того, что он, мол, не является членом правящей партии, а состоит в партии дружественной, входящей в правительство; далее оратор подчеркнул, что его объяснение может оказаться весьма полезным, и потому желательно, чтобы крестьяне выслушали его внимательно. После такого вступления он повторил все то, что крестьяне слышали в памятный день от начальника по имени Родас Плата. Дойдя до вопроса об уничтожении крупных поместий, он торжественно заявил, что пора начать беспощадную войну с помещиками и бороться против них в деревне, в городе, на улицах, словом, повсюду, где их можно встретить. В имениях не должно остаться и духу от этой проклятой своры. Ничто не должно напоминать о прежних хищниках; их надо уничтожить, вырвать с корнем, как сорную траву. По новому закону право на землю принадлежит только крестьянам. А потому следует без дальних слов отобрать всю собственность, как механизированную крупную, так и среднюю, и даже мелкую. И пяди земли не останется в руках людей, не являющихся земледельцами. Нечего ожидать приказов и распоряжений правительства. Война не на жизнь, а на смерть с теми, кто окажет малейшее сопротивление справедливым требованиям тружеников земли. Оратор был многоречив, прибегал к сравнениям и не скупился на примеры, но основной нотой в его разглагольствованиях была непримиримая ненависть к землевладельцам и призыв не мешкая занимать всю землю. В заключение он призвал крестьян и рабочих поскорее объединиться для захвата власти. После нынешнего правительства, сказал он, власть в стране должна перейти к рабочим и крестьянам. Оратор говорил на языке кечуа, обладал красноречием и был награжден громом рукоплесканий.

На этом и закончилось собрание. Толпа расходилась очень довольная, восторженно обсуждая выступление правительственного посланца. Только друзья Шахтера, сбившись в кучку, шли молчаливые и понурые.

— Шахтер Томас говорил нам совсем другое,— прервал наконец молчание Туми.

— Совсем другое,— подтвердил Исмичу.— Я не слыхал от него ни слова о ненависти и уничтожении.

— Да,— подхватил Дони,— наш Томас совсем не похож на этого болтуна.

Результаты выступления оратора не замедлили сказаться. На другой же день в деревне распространился слух, что мелкие арендаторы заняли дом святош Асуа, и на этот раз старым девам не помогло заступничество небесных воинов. Бедняжки спаслись лишь благодаря резвости своих ног и нашли приют в городе. На другое же утро примчалась полутонка начальника Родаса Платы, решившего навести порядок в поместье, но крестьяне, успевшие спозаранку приступить к разделу домашней утвари и зерна, схватились за топоры, лопаты и вилы и задали ему страху. Начальнику пришлось убраться восвояси с такой же поспешностью, с какой он прибыл в поместье. Однако смелость крестьян привела к неожиданной развязке, а правительственный чиновник забыл в своем выступлении о самом главном: научить своих слушателей, как избежать разочарования. Не прошло и нескольких дней, как из столицы в деревню нагрянула орава начальников. Один из них, а именно министр иностранных дел, оказался ни больше, ни меньше, как племянником изгнанных Святош. Все было совершенно ясно. «Приятели» должны понять, что имущество, принадлежащее семье министра, неприкосновенно,— ведь он совместно с прочими министрами разрабатывал, утверждал и подписывал земельную реформу, разрывавшую цепи, которыми хозяева приковали крестьян к земле. После всех объяснений и уговоров крестьянам не осталось ничего другого, как покинуть помещичий дом.

И вот по деревне разнеслась новость: в тот день, когда дружинники из Саукапанпы грабили помещичьи дома, обиталище святош Асуа оказалось под защитой, на этот раз не господнего воинства, а всего-навсего министра — начальник Родас Плата не посмел ослушаться всесильного племянника.

До проповеди правительственного чиновника никто и не помышлял о захвате владений, которые по закону о земельной реформе рассматривались как средние или мелкие. До сих пор их обрабатывали арендаторы, которые по старому обычаю продолжали обслуживать хозяев. Но понемногу, один за другим арендаторы бросили работать на фермах. Наконец то тут, то там крестьяне стали настаивать, чтобы землевладельцы выехали из имения, тех же, кто оказывал сопротивление — а таких было немало,— просто выгоняли.

Арендаторы помещиц Асуа, убедившись, что здесь им никак не сладить со всемогущим заступником, сообща бросили работу. Тут уж горю набожных дам не помогли ни святые угодники, ни сам племянник-министр.

Домовладелец остался настолько доволен работой Туми, что при окончательном расчете раскошелился — дал подрядчику премию, равнявшуюся почти месячному заработку. Туми на радостях накупил ребятишкам всякой снеди, прихватив вдобавок кувшинчик чичи для Фортуны. Чича из городского трактира славилась по всей долине и даже далеко за ее пределами; по мнению Туми, его жена вполне заслужила отведать этот вкусный напиток.

Оставшихся денег хватило бы и на покупку юбки для Микиты; но в воскресенье, когда Туми решил всей семьей отправиться на ярмарку в соседний город, Фортуна неожиданно расхворалась и целых две недели провалялась в постели. Потом несколько воскресений подряд Туми пришлось вместе с другими земляками ходить на военные занятия, устроенные по почину начальника Родаса Платы.

Между тем Туми посчастливилось найти новую работу все в том же городе. Его заработок помог семье перебиться и сохранить деньги, отложенные на покупку давно обещанной юбки.

Наконец наступило воскресенье, когда Микита вместе с родителями отправилась на ярмарку. Незабываемый день для девушки; положительно она не успевала прийти в себя от одного чуда, как ее уже поджидало другое. Ей и в голову не приходило, что в одном месте может столпиться такая уйма народу. На всех улицах шла оживленная торговля. Глаза разбегались от всевозможных товаров и невиданных доселе вещей, переливавшихся волшебными красками. Чудесные плоды, соблазнительные сласти, яркие юбки и кофты. А посреди улиц — сплошной поток людей, гул пчелиного роя. Смех, возгласы. Эти продавали, те покупали. Мулы и ослы, навьюченные товаром, теснили прохожих... Фортуна была придирчивой покупательницей. Она переходила от одной лавки к другой, заставляла дочь примерять подряд все юбки и шла дальше. В каждом товаре находился какой-нибудь недостаток, угодить на нее было невозможно. Да и цены казались ей непомерно высокими, хотя торговец клялся,