Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Пока бедный Шарль делился с Маргаритой своим безыскусным рассказом, она плакала над ним и снова и снова покрывала его поцелуями. Она называла его лучшим ребенком на свете и говорила, что если мне удастся выздороветь, то с таким мужем и с таким сыном она будет счастливейшей из женщин.

— О мой бедный отец! — воскликнул Шарль. — После этого великого урагана с каждым часом я люблю его все больше и больше. Мне казалось, что это невозможно, но он так нежен, так добр, так ласков, так терпелив! Я любил его и тогда, когда он был резок и когда он был не в себе, но никогда так, как сейчас. Добрые и улыбающиеся люди всегда помогают другим, но никто не может улыбаться так, как улыбается мой отец. Иногда, когда я вспоминаю его улыбку, слезы радости выступают на моих глазах. Молю тебя, папа, поправься! — добавил он быстрым и страстным шепотом, подходя к кровати. — Только поправься, и мы будем счастливы! Никогда еще на свете не было такой любящей и счастливой семьи, какой станем мы!

Пока он говорил так, я попытался поднять руку, но не смог, я попытался улыбнуться, но был не в состоянии это сделать; в сердце воцарился умиротворяющий покой. Услышанные излияния любви царили в моей памяти. Жена и сын говорили о несчастьях, но вся их беседа была пронизана любовью. Я был слишком слаб, чтобы осознать несчастье. Казалось, мой слух был в состоянии воспринимать лишь то, что проливало бальзам на измученную душу. С этого момента я начал поправляться и по мере своего выздоровления все более живо ощущал, сколь завидно быть главой такого любящего и гармоничного семейства.

Однако мое выздоровление шло медленно, и лишь через несколько недель я накопил достаточно сил для того, чтобы вернуться к обычным занятиям. Меж тем обрушившиеся на нас денежные затруднения возникали день ото дня. Бодрые, но малозначительные труды Шарля приносили лишь малую лепту для поддержания семьи. Казалось, наше плачевное положение должно было помешать восстановлению моего здоровья, однако вначале оно не оказывало этого воздействия. Ослабление организма выработало во мне своего рода инстинкт, препятствовавший воспринимать все тяжелое и мучительное. Я видел тревогу и любовь, проявляемую моей семьей, и чувствовал себя утешенным. Я видел улыбку Маргариты и словно не замечал сквозившие в них слабость и грусть, я не обращал внимание на то, что, пока меня обеспечивали всем необходимым для моего состояния, семья моя нуждалась даже в хлебе для поддержания своего существования.

Меж тем здоровье мое улучшилось, и представления стали, соответственно, отчетливее. Признаки разорения и голода, хотя и скрываемые от меня, начали проступать и были мною замечены. Однажды я обратил внимание на царившее в нашем доме молчание, и меня посетила страшная догадка, которая, как я ни отгонял ее, настойчиво требовала внимания к себе. День близился к завершению, но то, что я увидел, настолько потрясло меня, что лишило всякого сна. Не в первый уже раз пытался я методично обозреть положение своих дел, ибо тяжесть моего заболевания стерла представления, не связанные непосредственно с моим окружением, и лишь усилием воли мне удалось в полной мере мысленно воссоздать то положение, в котором я находился. Мало-помалу истинная картина возникла передо мной; и я был изумлен, как моей бедной жене и детям удалось пережить страшные беды, обрушившиеся на них. Около двух часов эта мысль не давала мне покоя, и чем больше я отдавался ей, тем большая тревога и смятение охватывали меня. Через некоторое время я уже не мог сдерживать своих чувств. Я повернулся к Маргарите и спросил, спит ли она.

Она ответила отрицательно. Она заметила мое беспокойство и нежно осведомилась о его причинах.

— Как давно, — спросил я, — меня сразила лихорадка?

— Завтра будет месяц, — отвечала она. — Она была самого зловещего и удручающего свойства, и я уж не надеялась увидеть тебя живым. Но вот уже две недели, как она оставила тебя, и я надеюсь, Реджинальд, что вскоре ты вновь наберешься сил.

— Значит, с тех пор как мы уехали из Швейцарии и перебрались сюда, в Констанс, прошло уже...

— Три месяца, любовь моя!

— Я хорошо помню письмо, полученное нами от господина Гримфельда; получали ли мы еще какие-нибудь сведения оттуда?

— Нет.

— Нет? Значит, ты не получала никаких средств?

— Мой милый Реджинальд, давай поговорим о чем-нибудь другом! Надеюсь, вскоре ты поправишься. Все наши дети живы, и мы одолеем неприятность, которой не удалось разлучить нас и сузить наш семейный круг даже на одного члена. Так обратим же свое внимание на более приятные перспективы!

— Постой, Маргарита! Я хочу еще кое о чем спросить тебя. Прежде чем призывать меня к тому, чтобы я терпел беды, обрушившиеся на нас, позволь мне осознать, каковы они. Пока мы ожидали сведений из Швейцарии, мы израсходовали всю привезенную нами сумму, и я был вынужден наняться к садовнику епископа, чтобы зарабатывать на хлеб, разве не так?

— Воистину, Реджинальд, так оно и было! Молю тебя, не спрашивай меня больше ни о чем!

— Таково было наше положение некоторое время тому назад. А теперь в течение целого месяца я был неспособен к труду. Маргарита, как же ты справлялась?

— Воистину, любовь моя, я слишком тревожилась о тебе, чтобы думать о чем-нибудь другом. Ты знаешь, что у нас до сих пор сохранились некоторые вещи, без которых мы могли бы обойтись, и я продала их. Также и Шарль, наш восхитительный сын, недавно нанялся к садовнику, и каждый вечер хоть и немного, но все же кое-что приносил домой.

— Милый мальчик! Каких детей, какую жену я довел до разорения! А плата за жилье? Ее конечно же ты тоже не могла внести?

— Не полностью. Но частично я вынуждена была заплатить.

— Ах, я помню жестокосердие негодяя, обретшего над нами власть!

— Но он не выгнал нас на улицу, хотя и грозился несколько раз. Наконец я поняла, что необходимо сделать усилие, и позавчера я отдала ему половину той суммы, которую он требовал. Если бы этого можно было избежать, наших запасов пищи хватило бы на более длительное время. Я молила его проявить еще некоторое терпение, но тщетно. Моей гордости и независимости претило обращаться с мольбой к этому человеку, но я сделала это ради тебя и ради твоих детей!

— Безжалостный негодяй! Значит все наши запасы исчерпаны?

— Воистину