Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Нет, – быстро ответила девушка. Ее, испуганную и невероятно счастливую, начала бить легкая дрожь.

– Это потому… потому… – Он попытался подыскать нужное слово, а подыскав, сразу продолжил: – Потому что ты чувствуешь то же, что и я?

– Не знаю, – прошептала она в ответ и вдруг с изумлением ощутила, что сейчас разрыдается.

– Я хотел сказать… – тихо проговорил он, – …я чувствую, что мы созданы друг для друга… Мы идеальная пара.

– Да… Жан…

Он не стал ждать, пока она закончит. Ринулся очертя голову вперед, ошеломив ее мгновенной вспышкой мальчишеской страсти.

– Как бы я хотел, чтобы любые слова стали излишни. Они все портят… Они недостаточно хороши… Нет, попробуй понять меня, Сибилла. Иногда я бываю неприятным, нетерпеливым, эгоистичным… Прими меня таким. Я буду изо всех сил стараться исправиться. Я сделаю тебя счастливой… Я все для тебя сделаю. Мы можем сбежать куда угодно, в любой уголок земли… всегда вместе, не расставаясь ни на миг… будучи такими, как здесь, сейчас, на вершине этого холма.

Не дожидаясь ответа, он поцеловал ее с теплой нежностью, от которой ей опять захотелось плакать. Она принялась твердить:

– Я так счастлива, Жан… так счастлива. – Но затем одумалась и покраснела: – Мне надо тебе кое в чем признаться. Я боялась, что ты не вернешься… я думала о тебе с самой первой нашей встречи. Я мечтала о тебе всегда… с того самого первого дня в Париже.

Он лежал, уткнувшись лицом в ее колени, а она молча гладила его по густым рыжим волосам. Здесь, на кладбище, высоко над морским простором, они отдали себя на волю иллюзии, обычной для столь юных сердец… им мнилось, что все уже позади… что жизнь, счастливая и прекрасная, закончилась, а не только-только начиналась.

– Я хотела сказать, я всегда была с тобой… Жан. А когда ты сюда приехал и не зашел повидать меня… я решила сама пойти к тебе… я боялась, что ты опять исчезнешь. Да, я отринула гордость… опустилась до обмана… В то утро у реки… наша встреча не была случайной. Я все это время знала, что ты появишься там. Пряталась в кустах, ждала тебя!

– Это совершенно не важно. Я ведь тоже мечтал о тебе. – Но вдруг он нетерпеливо нахмурился: – Ты же никогда не изменишь своего отношения ко мне, правда? Кто бы что тебе ни рассказал… твое отношение ко мне останется неизменным… ведь так?

– Конечно, – подтвердила она. – Ничто в мире не изменит его. Я всегда буду такой, как сейчас.

– Значит, ты согласишься уехать со мной?

– Да… я готова к этому. Я хочу этого. Я с радостью уеду отсюда.

– Даже в Аргентину?

– Куда угодно… мне совершенно все равно.

– Мы сразу поженимся… еще до моего отъезда… а потом отправимся в Париж повидать мою маму. – Он резко сел, взбудораженный и чем-то обеспокоенный. – Она замечательная… красивая, добрая, очаровательная.

– Мне она очень понравилась… в тот день в Париже… Я никогда не видела такой удивительной женщины, милый мой Жан.

Но он, казалось, не слышал ее. Ветер начал стихать, полуденная жара раскаляла воздух, далеко-далеко в аметистовом море застыли рыбацкие лодки. Листья искореженной дикой вишни безвольно поникли, перестав шелестеть. Весь мир вокруг замер, затаив дыхание.

Жан повернулся к Сибилле и взял ее руки в свои:

– Мне надо кое-что рассказать тебе… Сибилла… и мои слова, наверное, могут тебя расстроить. Но ты не должна придавать этому значения… В конце концов, такие вещи случаются и… забываются.

Она перебила его:

– Если ты про женщин… то мне все равно. Я знаю, какой ты, Жан… Я теперь понимаю все-все… и мне безразлично…

– Нет… я хотел поговорить не о женщинах. Я хотел рассказать тебе про мою маму. – Он очень внимательно смотрел на девушку. – Понимаешь, мои родители никогда не были женаты. Старый добрый месье де Сион просто усыновил меня… Я не имею права носить его фамилию… так уж случилось. На самом деле меня зовут Джон Шейн… Да, родители не обвенчались, но это лишь звучит страшно. Моя мать… она истинная леди… она сама отказалась выходить замуж за моего отца, потому как… по ее словам… по ее словам, он был не тем, кем казался. Он молил ее стать его женой. Говорил, что его жизнь будет разрушена… но она не захотела… Не из-за своей слабости, а, наоборот, потому, что она сильная. Ты сама это поймешь, как только узнаешь ее поближе.

Сказанное Жаном могло бы глубоко задеть Сибиллу, если бы она уже не горела желанием бунтовать против всего окружающего мира, против предрассудков и непонимания, которые, как знала эта мудрая не по годам девочка, обязательно обрушатся на их союз. Поэтому в ее глазах мать Жана немедленно обрела героический ореол, став женщиной, которой хотелось подражать.

Сибилла наклонилась к Жану:

– Это не имеет никакого значения… совершенно никакого, милый… Такие вещи быстро забываются… Главное – это то, что перед нами открыто будущее. – Она посмотрела вдаль и добавила полушепотом: – К тому же у меня имеется секрет ужаснее твоего. – Она сжала его ладонь. – Изменит ли он твое мнение обо мне? Не захочется ли тебе от меня отказаться? Но возможно, ты его уже знаешь… Моя бабушка – сумасшедшая… Это произошло с ней давно… Она безумна почти всю свою жизнь.

Жан быстро поцеловал ее.

– Это тоже не имеет значения… Ничто не может заставить меня отказаться от тебя… ничто на свете.

– Жан, я такая счастливая… На душе так хорошо и спокойно… как будто ты меня спас… как будто поменял всю мою жизнь. Иногда мне бывает очень страшно…

И тут счастье затмила туча… туча, всегда висевшая над Пентланд-Хаусом.

– Сибилла, ты же не позволишь своему отцу разлучить нас… Я ему не нравлюсь… Это сразу видно.

– Конечно не позволю. – Она вдруг замерла. – Сейчас я скажу нечто кошмарное… Мне все равно, что будет говорить мой отец. Я не позволю ему командовать мной. Он испортил жизнь себе и моей маме… Мне его очень жалко… Он как будто слепой… суетится, мельтешит… Его волнуют какие-то совершенно неважные вопросы.

Они долго сидели молча. Сибилла закрыла глаза и прильнула к Жану, а потом вдруг услышала, как он негодующе прошептал:

– Треклятая Тереза!

Сибилла подняла глаза и на краю холма за полуразрушенными надгробиями увидела приземистую фигурку с сачком и заплечным мешочком с едой. Тереза застыла, широко расставив ноги, и, распахнув свои странные серые глаза, глядела на них с озорной усмешкой.