Млечный Путь - Виталий Александрович Закруткин

— Я сохранил ваши письма, Лиза. Все — от первого до последнего. Все девяносто шесть. Вначале ведь вы мне часто писали, почти каждый день, а потом...

— Я тоже сохранила ваши письма,— поспешно сказала Лиза,— они все со мной, только я не знаю, сколько их, я не считала, но их тоже очень много...

Августовское солнце припекало все больше, в степи поднялся жаркий ветер. Рыжий жеребец бежал резвой, размашистой рысью, высоко вскидывая крепкие ноги и мягко раскачивая рессорную двуколку. За двуколкой неслась длинная полоса дорожной пыли. Выжженная летней жарой степь желтела поросшими донником холмами, только далеко на горизонте виднелись одиноко стоящие скирды соломы.

— Как пусто у вас тут,— вздохнула Лиза,— ни одного деревца, ни одного кустика, голая степь...

— К степи надо привыкнуть,— сказал Глеб Иванович.— Я привык.

Он помолчал и добавил, сдвинув брови:

— У нас очень мало влаги. Люди и скот мучаются без воды. Недаром и станция называется Безводная. И почва тут плохая, почти сплошь одни солонцы. На такой земле и урожаи никудышные, все посевы заглушает полынь.

Глеб Иванович остановил жеребца, поднялся на двуколке и помог подняться Лизе, робко и бережно придерживая ее за талию.

— Вот смотрите,— сказал он.— Вы видите — вся степь испещрена беловатыми западинками, которые видны до самого горизонта. Это все солонцы. На них, кроме типчака, ромашника да черной полыни, ничего не найдешь...

— Неужели тут поблизости нигде нет ни рек, ни озер? — удивилась Лиза.

— Озера есть, но лучше бы их не было,— угрюмо ответил Шевалдин.— Это соленые озера. К концу лета они пересыхают и превращаются в мертвые солончаки. На них вырастает красная солянка, овцы едят ее зимой... Чабаны солянкой лечат овец от глистов...

Смутившись и поняв, что Лизе, должно быть, неинтересно слушать это, Глеб Иванович усадил девушку, и они поехали дальше.

— А что, все-таки, держит вас тут? — спросила Лиза.— Неужели вам нравится такой скучный и некрасивый край?

— Нет, не нравится,— со вздохом признался Глеб Иванович.

— Чем же вас привязала к себе эта степь?

— Многим, Лиза. Вы поймете потом, я расскажу. А сейчас мне не хочется говорить.

Лиза слегка отодвинулась от своего спутника, пытливо заглянула ему в лицо и спросила, растягивая слова:

— Вы живете... один?

— Да, один,— удивляясь ее тону, ответил Глеб Иванович.

— Совсем один?

— Нет, не совсем. В школе со мной живет сторож Фома. Это инвалид, у которого жена и дочь умерли от сыпного тифа в запрошлом году. Сам Фома был в плену, потом англичане угнали его на лесные работы в Канаду и отпустили только тогда, когда ему отрезало руку электрической пилой. Вы увидите этого человека.

— Больше с вами никто не живет?

— Нет, никто.

Так они ехали и говорили обо всем понемногу — о дочери Глеба Ивановича, о родителях Лизы, о городе и о степи, но не говорили только о том, о чем им хотелось говорить больше всего, то есть об их отношениях.

Глеб Иванович ожидал, что Лиза сама заговорит, и ему казалось, что она вот-вот начнет говорить, но каждый раз, когда разговор подводил их к этому, Глеб Иванович снова видел в глазах Лизы несвойственное ей выражение беспокойства и усталости.

«С ней было что-то плохое,— тоскливо думал он,— и она не хочет или боится говорить об этом». Так он подумал, и острая жалость к Лизе удержала его от расспросов. Он почти перестал разговаривать, слушал то, что говорит Лиза (а она по-прежнему говорила о самом незначительном, взволнованно посмеиваясь и касаясь рукой его плеча и руки), и молчал, рассеянно перебирая вожжи.

Только у самого хутора — они подъехали к хутору в пятом часу вечера — он сказал:

— Вот наш хутор. Белый дом на холме — это школа. Я надеюсь... вы, Лиза, пробудете тут хотя бы...

Она умоляюще посмотрела на него и перебила испуганно:

— Я приехала всего на два дня, чтобы повидаться с вами...

Пока Лиза мылась, Глеб Иванович сидел с Фомой на крыльце, коротко и неохотно отвечая на его вопросы. Собственно, он даже и не знал: что можно ответить на вопросы о том, кем ему, Шевалдину, доводится Лиза, надолго ли она приехала, не останется ли она здесь совсем. Это были те самые вопросы, которые оставались без ответа не только для Фомы, но и для Глеба Ивановича.

— По всему выходит, она была вашей невестой? — допытывался Фома.

— Почти невестой,— уклончиво отвечал Глеб Иванович.

— Так можно, значит, считать, что она насовсем приехала?

— Этого я не знаю...

— Как же так не знаете?

— Вот так — очень просто: не знаю! — сердился Глеб Иванович.— Она мне ничего не писала об этом и ничего не говорила.

Фома укоризненно хмыкнул и покачал головой:

— Темное дело получается...

Он свернул одной рукой цигарку, закурил и сказал, глядя на дорогу:

— Ребята идут. Завернуть их домой или как?

— Нет, зачем же? — нахмурился Шевалдин.— Пусть идут, мы позанимаемся немного, только я их раньше отпущу сегодня...

В это время за его спиной распахнулось окно, и он услышал голос Лизы:

— Я уже, Глеб Иванович, можно заходить.

— Ты, Фома, присмотри за ребятами,— сказал Шевалдин,— а я сейчас.

Он вошел в комнату. Лиза, оживленная, порозовевшая после купания, сидела у стола в синем халатике. Мокрые волосы ее были распущены, и она, забрасывая темные пряди то на правое, то на левое плечо, щурясь и склоняя голову, расчесывала волосы. Ее крепкие, не тронутые загаром руки и ноги (она сидела без чулок, в мягких домашних туфлях) смутили Шевалдина, и он остановился было у дверей, но потом взял табурет и уселся у окна, поглядывая на дорогу, по которой группами и поодиночке шли ребятишки.

Первое, что бросилось в глаза Глебу Ивановичу, когда он вошел, было то, что комната его сразу изменилась: на подоконниках были разложены влажные простыни и полотенца, на спинке кровати висели вынутые из чемодана платья, на столе появились десятки новых предметов: зеркало в роговой оправе, флаконы духов, открытая пудреница, тюбик с губной помадой, шпильки, гребенки, булавки, какие-то воротнички, носовые платки,— множество мелочей, свидетельствующих о появлении женщины.

Комната была наполнена запахом мыла, духов, чистого крахмального белья,