Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Если эти замечания справедливы в теории, то еще с большей истинностью они относились к моему частному случаю. Встречаются мужчины, которые живут в своих семьях как восточные тираны среди своих подданных. Их окружают ореолом святости, возбраняющим даже приближаться к ним; их поведение никому не подсудно; никто не следит за количеством выданных им расписок и сделанных трат; источники их доходов остаются неизвестными; никто не имеет права сказать им: «Что ты сделал?» или «Зачем ты так себя вел?». Но даже эти люди не могут избегнуть требований, предъявляемых ко всем живущим. Им не под силу уничтожить общий дух любознательности; а покров таинственности, которым они зачастую облекают себя, служит лишь дополнительным стимулом для ее проявления; в итоге им суждено столкнуться с судом и приговором окружающих. Что же до моей семьи, то отношения в ней основывались на любви и дружбе. Кратковременное отчуждение, вызванное утайками, доставило мне слишком многочисленные страдания, чтобы я решительно, раз и навсегда, не отказался от этого.

Однако, каким бы бесповоротным я не представлял свой отказ, теперь я возвратился к тому, чего больше всего стремился избежать. Я обладал тайным источником благ, плоды которого предстояло соразделить с теми, кого я любил, однако сам источник должен был навсегда остаться им неизвестным. В этих обстоятельствах я больше всего стремился к тому, чтобы моя семья насладилась моим богатством, не заподозрив при этом, что с его появлением могут быть связаны какие-то тайны. Я понял, что для достижения этого придется отказаться от внезапного и неожиданного обогащения, которое я рисовал себе, и осуществлять изменения в нашей жизни медленно и как можно более незаметно.

В качестве предварительного шага ко всему остальному, что я намеревался сделать, я решил покинуть нынешнее место нашего обитания и на время обосноваться в Констансе. Оставаясь в горной хижине, невозможно было осуществить какие-либо значительные перемены в нашем положении. Я владел слишком малым, и имущество мое не могло быть увеличено в местности, обитатели которой привыкли к скудной доле. Мой дом был бедным, если не сказать убогим, и сама мысль о придании ему великолепия, найме прислуги и учреждении выезда казалась нелепой — его можно было только разрушить, чтобы построить заново. Но я не собирался долго оставаться на этом месте; напротив, как только моя семья будет достаточно подготовлена к переезду, я планировал вернуться на родину. А пока я полагал, что в столице епископата, где ни единый человек не помнил моего имени, я могу с большей свободой воспользоваться обстоятельствами по мере их возникновения, чем в своем нынешнем сельском окружении, где каждый сосед считал себя облеченным инквизиторской властью над окружающими.

Чтобы объяснить своей семье этот шаг, я чувствовал необходимым признаться в получении определенной денежной суммы. Самоочевидной казалась версия, что незнакомец оставил после себя некую сумму денег, которая и была подарена мне. Хотя в прямом и точном смысле это и являлось ложью, зато по сути отчасти соответствовало действительности. Этим сходством с правдой мне и пришлось удовлетвориться, хотя именно непреклонная приверженность истине — первое украшение джентльмена и непреложное условие любви и уважения к нему, что и соблюдалось мною неукоснительно до той поры. А что мне оставалось делать? Я был вынужден придать всему правдоподобный вид, ибо саму правду открыть не мог, будучи связанным своим обетом. И в самом деле, раскрытие ее не принесло бы мне успокоения — я не хотел рассказывать об обстоятельствах, которые, как я начинал ощущать, навсегда отделили и обособили меня от семьи.

Я положил, что наследство, оставленное незнакомцем, будет составлять три тысячи крон. Я был предусмотрителен и с радостью воспользовался бы более удобным решением для объяснения всего, что должно было воспоследовать. Но приходилось думать о правдоподобии. Неизвестный одинокий человек, сломленный возрастом, пришедший к нам пешком и уклонявшийся от всякой помощи и заботы, не мог обладать несметными сокровищами.

Я не скоро набрался мужества поведать свою историю домочадцам. Чем ближе подступало время, когда мне предстояло навсегда проститься с сельской безвестностью и скромным положением, тем больше привлекательности я начинал в них находить. Я напоминал королевского отпрыска, которому прислуга до определенной поры твердила, что он простой поселянин, и который, будучи ослепленным в своих юношеских фантазиях ожидающей его роскошью, тем не менее с грустью оглядывается назад на свои невинные забавы, бывших товарищей и скромные прелести той, кому была подарена его первая бесхитростная любовь. С разрывающимся сердцем я объявил о своем приобретении и целях — язык отказывался повиноваться мне.

Я чувствовал, что мои слова не вселяют радости в слушателей. Юлия и ее мать были особенно глубоко привязаны к нашей уединенной жизни и местам, которые оказались свидетелями столь многих приятных эпизодов и переживаний. Непроизвольно лица их окрасились печалью; но непоколебимая кротость одной и любовная забота другой помешали им выразить свои ощущения словами. Однако скрываемые ими чувства не ускользнули от внимания маленькой Маргариты. Возможно и не осознавая того, что они огорчены, она прониклась сочувствием к ним. Она подошла ко мне и с беспокойством, которое было написано на ее лице, осведомилась, почему мы должны покидать хижину. Если у меня появились деньги, я могу съездить в город и купить леденцов, лент, новой одежды и еще тысячу разных мелочей и привезти их домой. Что до нее, то ей будет гораздо приятнее надеть все свои украшения и устроить пир в старом летнем домике, в который ей снова позволено ходить играть, чем в каком-нибудь дворце, разукрашенном изумрудами и рубинами. Ее мать смахнула слезу при этих невинных словах своей любимицы, поцеловала ее и попросила пойти покормить курицу с цыплятами. Единственный, в ком я заметил проблеск удовольствия от моего сообщения, был Шарль. Ему еще не хватало опыта, чтобы подсчитать, сколько благ может быть приобретено на три тысячи крон. Но я видел, как радостно заблестели его глаза, когда я объявил о своем намерении распрощаться с нашим уединением и обосноваться в городе. Кровь предков забурлила в его жилах; он погрузился в размышления об их былой доблести. Достигнув шестнадцати лет, он уже втайне мечтал о выходе в свет, об усвоении манер себе подобных и о притязаниях на известное положение, соответствующее собственным заслугам. Он чах при мысли о скудости наших средств, не позволявших ему проявить себя; ибо он считал первой своей