Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Она дошла до Пентланд-Хауса и увидела, что везде темно и только в зале горят лампы, освещая ряды портретов; вокруг ни звука, и лишь шорохи старого дома нарушают тишину.

Оливию, проведшую почти бессонную ночь, разбудили рано, принеся весть о том, что Майкл вчера задержался в Бостоне и не сможет поехать на конную прогулку. Горничная ушла, оставив хозяйку в подавленном настроении, ибо та рассчитывала увидеться с О'Харой и определиться с планами на будущее. В какую-то секунду Оливию даже кольнула ревность, отчего ей сразу стало стыдно. Это вовсе не означает, твердила себе она, что сейчас он уделяет ей меньше внимания; просто с приближением осени дел у него прибавляется. И другая женщина тут вовсе ни при чем, не стоит в нем сомневаться. Но ее продолжали грызть смутные подозрения, посеянные словами старого Джона Пентланда: «Ирландец умен и хитер… за такими джентльменами глаз да глаз».

В конце концов она знала о Майкле лишь то, что он сам решил о себе рассказать. Свободный, независимый, с буканьерскими наклонностями, что захочет, то и делает. С чего бы ему губить свою жизнь ради нее?

Она все-таки заставила себя встать и собраться на прогулку, надеясь, что свежий воздух и физическое упражнение развеют тоску, не оставлявшую ее со времени разговора в библиотеке.

Одеваясь, Оливия думала: «Послезавтра мне исполнится сорок лет. Может, поэтому я чувствую себя усталой и злой. Я достигла границы среднего возраста. Да нет, вряд ли. Я сильна, здорова и, несмотря ни на что, выгляжу молодо. Я устала только из-за вчерашних треволнений». Вдруг ей вспомнилось, что миссис Соумс испытывала нечто подобное в течение всей своей многолетней привязанности к Джону Пентланду. «Нет, – одернула себя Оливия, – я ни в коем случае не собираюсь жить жизнью, похожей на ее. Что угодно, только не это…»

Странно было проснуться и обнаружить, что мир остался прежним. Казалось, в Пентланд-Хаусе что-то обязательно должно перемениться после пережитого ею в библиотеке и на мосту. Она обязательно должна увидеть хоть какой-то знак в самом особняке и окружающем его пейзаже – но нет, все было таким же, как всегда. Оливия с изумлением слушала далекий лай биглей и смотрела на солнце в безоблачном небе, на весело насвистывающего Хиггинса, седлающего ее лошадку у конюшни, и на Сибиллу, спешащую через луга к реке на встречу с Жаном. Все выглядело обыденным… даже Хиггинс, которого она несколькими часами ранее приняла за призрака, бродящего в тумане по пустошам. В поместье словно бы сошлись, если так можно выразиться, две реальности: светлая и темная; и последняя, тайная и скрытая от посторонних, пряталась за яркой и приветливой личиной первой, вмещающей в себя зеленые поля и деревья, собачий лай, легкий аромат кофе с кухни, насвистывание конюха возле чистокровной лошади. К несчастью, ей по воле случая пришлось взглянуть на обе эти реальности: и на светлую и приятную, и на темную и призрачную. Остальные же, кроме, пожалуй, старика Джона Пентланда, видели одну только яркую легкую жизнь, ту самую, что в глазах Оливии теряла уже свое очарование.

Она понимала, что любой чужак, впервые попавший к ним в дом, будет в восторге от здешнего уюта и комфорта и решит, что жизнь под защитой богатства легка и даже роскошна. Семья тоже ему понравится: люди все приятные, нормальные, дружелюбные, а еще уважаемые, можно сказать, выдающиеся. И он непременно скажет: «Какой прочный, удобный, здравый мир».

Да, таким он покажется постороннему человеку, и не исключено, что он темен и страшен только в ее собственном воображении. Возможно, она сама больна, у нее пошаливают нервы, у нее приступ хандры… а возможно, она тронулась умом, как старуха в северном крыле.

Но ведь, продолжала размышлять Оливия, наверное, большинство семей давно и привычно живут двойной жизнью: одна жизнь напоказ, а вторая тайная, скрытая от мира.

Натягивая сапоги, она слышала голос Хиггинса, громкий и веселый; конюх обменивался кокетливыми шуточками с новой кухаркой-ирландкой, помечая ее как свою собственность.

Оливия дала лошадке волю, и та повезла ее по прохладным тенистым тропам березняка, где они обычно катались с Майклом. Утренний воздух ничуть ее не взбодрил. Одинокая прогулка по длинному зеленому туннелю принесла лишь грусть.

Наконец Оливия выехала на участок с кошачьей мятой, где когда-то столкнулась с мисс Пиви, и увидела там припаркованный у обочины «форд». Возле машины стоял человек с сигарой и озабоченно смотрел на двигатель, который явно его подвел. Она хотела просто проехать мимо, однако мужчина окликнул ее:

– Вы же миссис Пентланд, верно?

Оливия придержала кобылку.

– Да, вы не ошиблись.

Это был невысокий человек, одетый – пожалуй, с вызывающей аккуратностью – в клетчатый костюм и белую рубашку, высокий твердый воротничок которой, казалось, вот-вот задушит хозяина. На его носу сверкало пенсне, а лицо лоснилось от тщательнейшего бритья. Оливия повернулась к нему, и мужчина, сняв соломенную шляпу и с подчеркнутой вежливостью шагнув вперед, поклонился и изобразил сердечную улыбку.

– Так-так, – произнес он, – я чрезвычайно рад нашей встрече. Искренне надеялся увидеть вас тут. Мне очень приятно познакомиться с вами, миссис Пентланд. Моя фамилия Гэвин… Я в некотором роде друг Майкла О'Хары.

– Вот как… – отозвалась Оливия. – Рада знакомству.

– Надеюсь, вы не слишком спешите? – спросил мужчина. – Мне бы хотелось перемолвиться с вами парой слов.

– Нет, я не слишком спешу.

Было сложно представить, о чем хочет поговорить с ней случайно встреченный на дороге человечек с суетливыми поклонами и неестественной улыбкой.

По-прежнему держа шляпу в руке, Гэвин выбросил недокуренную сигару и сказал:

– Миссис Пентланд, дело у меня весьма щекотливое. Оно касается избирательной кампании мистера О'Хары. Полагаю, вы в курсе. Насколько мне известно, вы состоите с ним в дружеских отношениях. Верно?

– Да, – холодно ответила Оливия. – Мы катаемся на лошадях по утрам.

Человечек кашлянул и, чувствуя себя откровенно неловко, сразу приступил к изложению волнующего его предмета:

– Понимаете ли, я его близкий друг. Собственно говоря, мы выросли вместе… жили в одном районе и мальчишками даже дрались друг за дружку. Конечно, сейчас сложно в такое поверить… тем более, что он страшно умен. Он создан для великих дел, а я – нет… Я всего лишь… Я самый обыкновенный Джон Гэвин. Но мы все равно дружим… словно никакая он не важная птица. И вот что я вам хочу про него сказать. Майкл не из тех,