Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли
— Ах, — восклицала я, — что значат все драгоценности, которые она намерена завещать, рядом с этой живой драгоценностью, с единственным, что осталось у меня от всех обещанных мне богатств?
Потом долг благодарности одерживал верх над материнским страхом, и я спрашивала себя: «Как могу я отказать в последнем желании, пусть необузданном и неразумном, той, что любила и нежила дитя, которое сейчас неосознанно подвергает опасности?»
Видя, что доводы рассудка бессильны перед предсмертным желанием Ананы, я покорилась и привела свое сокровище к ложу болезни и смерти с покорностью, которую сравнить могу только с покорностью Авраама, и, как невинная жертва, которую он готов был принести Богу, мое дитя было возвращено мне. Обессиленная Анана, справедливо усмотрев в моем поступке высшее проявление благодарности и почтения, терпеливо покорилась воле Господа, вскоре призвавшего ее к себе.
Искренняя печаль, вызванная этой утратой, отступила перед бедой еще более близкой: мое дитя покрылось знаками все той же ужасной болезни, и тревога и заботы о дочери потребовали всех моих душевных сил. Вскоре, однако, стало ясно, что болезнь приняла наиболее легкую форму, и мои заботы оставляли мне довольно времени, чтобы предпринять необходимые шаги и вступить во владение наследством, завещанным мне умершей подругой. Покойный губернатор обратил большую часть своего проданного имущества в алмазы, как это обычно делается в странах, где власть не опирается на закон, и новому губернатору были неведомы ни их количество, ни ценность, так как Анана, следуя наставлениям своего покровителя, спрятала часть алмазов, а оставшиеся разделила с его преемником в уплату за содействие. Я уже обрела достаточно житейской мудрости, чтобы прибегнуть к тому же способу, и, выполнив все необходимые формальности, вскоре радостно взошла на корабль, отправляющийся в Англию, сопровождаемая несколькими рабами, которые предпочли службу у меня неверному благу свободы под властью капризного произвола.
Ах, сударыня, как непохоже было нынешнее путешествие на то, что уже описано мною! От загубленного древа, которое я в то время неустанно орошала слезами, взошел нежный, стройный побег, он зазеленел в тени, он расцвел на солнце — исполненная светлых и радостных надежд, я возвращала его на родную почву. Ничья жестокая рука не готовилась коварно сломить его, никакие тлетворные, губительные ветры не долетали с меловых утесов, простирающих белые руки в океанский простор, гостеприимно приглашая нас в самое сердце мира и покоя. О нет! Небольшой, но милый мне круг преданных друзей встретит одинокую, овдовевшую странницу, словно восставшую из мертвых, и прольет слезы сострадания над ее печальной повестью.
А моя сестра, моя дорогая Эллинор, — в радостном предвкушении ликовало мое сердце. — Какой прекрасной и чистосердечной будет наша встреча! С какой нежностью и великодушием прижмет она к груди это дитя океана, мою утешительницу, неведомо для себя делившую мои страдания с первых дней жизни, спутницу ее Матильды на исполненном превратностей жизненном пути!..
Задержитесь мыслью на этих отрадных надеждах, сударыня, и позвольте мне дать отдых усталым пальцам и душе.
Часть IV
Я боролась с печальными воспоминаниями, неизгладимо запечатленными в сердце, когда моему взору вновь открылись берега Англии, и, прижав к груди дитя своей любви и несчастья, к ней я обратила все чувства и помыслы. Уже исполненная взволнованных надежд и желаний, что расцвечивают собой самое начало жизни и лишь вместе с ней угасают, Мария радостно тешила себя ожиданием еще неведомых благ и с нетерпением ждала завершения нашего путешествия.
Я высадилась в Гринвиче, рассчитывая здесь быстрее, чем где бы то ни было, получить сведения о семействе Сидней, так как помнила, что люди, державшие в этих местах самую большую гостиницу, некогда служили у лорда Лейстера. Увы, я забыла, что долго отсутствовала в здешних краях, что люди эти могли умереть или уехать. Гринвич, который я некогда видела веселым, блистательным и великолепным, сейчас являл вид унылого запустения. Прилив в тишине омывал подножие опустевшего дворца, который, приходя в упадок, как и его былые владельцы, казался помпезным мавзолеем. Задумавшись об этих недолговечных памятниках людского величия, пока лодка несла меня к берегу, я начала догадываться, как непривычно и странно может оказаться то, что ждет меня там. Вскоре меня окружили незнакомые люди, и только после утомительно долгих расспросов я выяснила, что добрый мой друг, леди Арундел, по-прежнему живет в своем доме близ Челси, куда я и направила посыльного с запиской. В своей записке я просила оказать гостеприимство бедной скиталице-вдове с младенцем, обязанным, быть может, своим появлением на свет доброте и снисходительности этой прекрасной женщины. Я писала также, что ни о чем не решаюсь ее расспрашивать, пока ее присутствие не даст мне на то душевные силы, но не сомневаюсь, что узнаю от нее не меньше, чем готовлюсь поведать ей. «Если же, — продолжала я, — как говорит мне радостное предчувствие, моя дорогая сестра жива, то она, несомненно, как бы ни звалась сейчас, вновь с восторгом откликнется на это имя и прижмет к груди усталую странницу, столь долго и тщетно искавшую покоя и приюта своему сердцу. Но известие обо мне и нашу встречу я целиком оставляю на усмотрение нашего общего друга, полагаясь на ее осторожность и благоразумие».
Мне не пришлось долго ждать ответа: мой посланец вскоре возвратился с запиской, бессвязность которой выражала удивление и радость. «Спешите, — писала великодушная леди Арундел, — спешите в мои объятия, к моему сердцу, в мой дом — они всегда открыты для вас и ваших близких. Я откладываю все объяснения до времени, когда увижу вас. Ах, Матильда, какая радость для меня — увидеть ваше милое лицо, как бы ни изменили его несчастья!»
Как ни радушно было приглашение, душу мою омрачили уныние