Виланд - Чарлз Брокден Браун
Когда я убегал, мне следовало соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не разбудить брата, чей нрав заставлял его становиться поперек малейшего из моих удовольствий. И хотя мои цели, конечно же, заслуживали только похвалы, тем не менее, уходя из дому и возвращаясь обратно, я был вынужден действовать с осторожностью и сноровкой заправского вора.
Однажды вечером я снова выбрался из дома. Сначала я поспешил в свою вокальную лощину, а потом вскарабкался на соседнюю возвышенность, с которой открывался широкий вид на романтический пейзаж, и предался своим размышлениям и чтению «Комуса» Мильтона.
Само собой разумеется, я раздумывал над странностью и необычностью этого эха. Сначала мне слышать свой собственный голос, звучащий на расстоянии, казалось удивительным. Слышать слова, которые произносил не кто-то другой, кто без труда мог подделать мой голос, а я сам! Сейчас я не могу припомнить, как мне пришла мысль о том, чтобы добиться такого же эффекта, но самому, без эха.
От раздумий я перешел к действию. Мысль о том, чтобы услышать свой собственный голос, доносящийся из другого места, совершенно завладела мною. Я старался изо всех сил, у меня было такое чувство, что я обязательно добьюсь успеха. Я был страшно удивлен, ибо моя первая попытка, казалось, увенчалась успехом. Я попробовал еще раз, но ничего не вышло. При первой попытке мои органы случайно заняли нужное положение, но это было новым для меня, ведь я не делал этого раньше, и во второй раз у меня не получилось.
Вас не удивит, что я старался изо всех сил повторить то, что удалось сделать однажды, хотя в моем распоряжении было так мало времени. Ваши собственные уши — свидетели тому, что мне удалось этого добиться. Бесконечными усилиями я достиг того же эффекта еще раз, но теперь я внимательно следил за тем, как это нужно делать. Постепенно я научился подчинять эти более тонкие и гибкие движения гортани своей воле. То, что вначале давалось с трудом, становилось легким, благодаря упражнениям и привычке. Я научил приспосабливать свой голос к любому расстоянию и направлению.
Нельзя отрицать, что подобный дар является удивительным и редким, но если мы задумаемся над всеми возможными движениями нашей мускулатуры, то увидим, как мало мы ее упражняем, как плохо умеем подчинить ее своей воле, и всё же наша воля может быть безграничной и преодолеть абсолютно все — разве это не удивительно?
Мы знаем людей, которые могли спрятать свой язык так, что даже анатомы после самого тщательного осмотра утверждали, будто этот орган у них отсутствует, но эти люди достигали такого эффекта, упражняя мускулы, которые неизвестны большей части человечества.
Казалось бы, наличие зубов, неба и языка в процессе нашей речи совершенно обязательно, а все же есть люди, которые умеют говорить отчетливо и без языка и которым вполне хватает зубов и неба. Целый ряд движений, которые при этом проделывает их гортань, совершенно неизвестен тем, у кого язык имеется в наличии.
Я не намерен говорить об этом более подробно. У меня нет оснований утверждать, будто я обладаю особым устройством и особой подвижностью гортани, или будто никто другой не сможет этому научиться, если у него будет хороший наставник и он будет настойчив, но я не собираюсь никому облегчать эту задачу. В порядочном человеке желание обрести подобное умение или научить ему другого можно расценить как склонность к извращению.
Этому столь могущественному инструменту, которым я располагал, не хватало только одного. С самого детства я замечательно искусно умел подражать разным звукам, немного нашлось бы голосов, будь то голос человека, птицы или животного, которые я не смог бы воспроизвести. Воссоединить мое старое искусство с новоприобретённым, уметь говорить как бы с расстояния и в то же время чужим голосом стало целью моих усилий, и после целого ряда попыток мне, наконец, удалось ее достичь.
В моем тогдашнем положении любое занятие, которое требовало от меня умственных усилий, рассматривалось, как преступление, и меня за это бранили, если не пороли. Это обстоятельство заставляло меня хранить молчание относительно моего открытия. Но к этому соображению ещё примешивалась смутная вера в то, что каким-то образом мне при помощи моего нового умения удастся освободиться от тесных уз нынешнего положения. Некоторое время я и сам не знал, каким образом использовать его в своих целях.
Сестра моего отца была пожилой дамой и жила в Филадельфии. Она была вдовой торговца, который обеспечил ей скромный достаток. У нее не было детей, и она не раз выражала желание, чтобы ее племянник Фрэнк, которого она всегда считала бойким и многообещающим парнишкой, жил вместе с нею. Она предлагала платить за мое обучение и хотела оставить мне свое небольшое наследство.
Отец упрямо отказывался от ее предложения, так как оно открывало простор для развития тех моих наклонностей, которые он почитал пагубными, а еще потому, что, по своей скупости, считал это наследство только своим. Тетушкин замысел привел меня в восторг, и вынужденный отказ от него стал для меня источником таких душевных мук, какие мало кто испытал. Я слишком хорошо знал неуступчивый нрав отца, чтобы надеяться на перемену в его мнениях. И все же я постоянно мечтал о счастливой возможности жить у тетушки, видеть других людей, заниматься иным делом, читать, сколько мне захочется, но еще долгое время эти мысли причиняли мне боль и становились источником слез.
Со временем мое желание осуществить этот план только усилилось. И конечно, мне тут же захотелось узнать, не могу ли я применить мои новые способности для осуществления своей заветной мечты.
У нас в семье пересказывали невероятное количество суеверных историй. В них то появлялись призраки, то слышались потусторонние голоса, причем по любому поводу. Мой отец свято верил во все сверхъестественное. Дважды