Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Энсон повернулся к жене и сказал:
– Я всегда был честным, богобоязненным, совестливым человеком, и, по-моему, это ты говоришь вздор!
– Нет, не сейчас… Видит Бог, я точно знаю, о чем говорю.
Разговор опять зашел в тупик, они оба замолчали, с неловкостью и даже тревогой осознавая, что прямо сейчас они своими руками взяли и разрушили то, что больше никогда не восстановить; и все же Оливия ощущала холодное, равнодушное спокойствие, которое удивительным образом овладевало ею в такие моменты. Но еще она понимала, что ее загнали в угол и что ей придется отбиваться. Наконец она сказала:
– Тогда ты можешь сам подать на развод… если тебе от этого станет легче. Я готова выглядеть виновной стороной.
Энсона вновь затрясло:
– Ты пытаешься убедить меня согласиться…
– Я ни в чем не пытаюсь тебя убедить. Никакой измены не было… однако… однако, если ты согласишься, я предоставлю тебе основания для развода.
Энсон с отвращением отвернулся от нее.
– Такой вариант видится мне еще более неприемлемым… Джентльмен никогда не разведется со своей женой.
– Хватит твердить про джентльменов, Энсон. Мне до смерти надоело слушать про то, что им можно, а чего нельзя. Стань наконец собой, обычным Энсоном Пентландом, и прекрати думать о том, как тебе следовало бы поступать. Будем честны. Ты женился на мне просто потому, что тебе нужно было хоть на ком-то жениться… а я… я оказалась подходящей кандидатурой, несмотря на отца-ирландца, которым ты иногда меня попрекаешь. Да и мне… мне тоже хватит себя обманывать. Я вышла за тебя замуж лишь потому, что была одинока, перепугана и хотела убежать подальше от жуткой жизни с тетей Элис… Я мечтала о доме. Ведь так все было? Я ничего не упустила? Мы оба виноваты, но это для нас мало что меняет. И да, я знаю, что супружеские обязанности ты исполнял только из чувства долга. Ты был усерден, но всегда это ненавидел. О, я понимала, что с тобой происходит. Годы в Пентланд-Хаусе стали для меня хорошей школой.
Теперь Энсон смотрел на жену со смесью изумления и ужаса; казалось, он был ошеломлен самим звуком ее голоса, медленно, но неумолимо рвущего пелену притворства, так долго делавшую их совместную жизнь возможной.
– Как ты можешь такое говорить? – бормотал он. – Как у тебя язык поворачивается?
А она все продолжала и продолжала – медленно и пугающе:
– Мы оба виноваты… Наш брак был обречен с самого начала. Но я делала все, что было в моих силах, хотя нередко, возможно, и терпела неудачу. Я старалась быть хорошей матерью… однако теперь, когда Сибилла выросла, а Джек… умер, мне необходимо испытать себя на свободе. Я еще молода, хочу пожить, пока не стало слишком поздно.
Энсон выдавил сквозь зубы:
– Не глупи, Оливия… Тебе сорок лет.
– Не надо напоминать мне об этом. Да, завтра мне исполнится сорок. Я осознаю это… с горечью. Но тебе-то что до того, есть мне сорок или нет? Для тебя не было бы разницы, даже стукни мне завтра семьдесят. А вот для меня это важно… очень важно. – Она помедлила и добавила: – Такова правда, Энсон, а сегодня меня интересует лишь она одна. Энсон, отпусти меня… Дай побыть свободной, пока это еще что-то для меня значит.
Наверное, если бы Оливия бросилась ему в ноги, как несчастная блудница, если бы дала ему почувствовать, какой он сильный, и благородный, и самоотверженный, она бы добилась своего; однако она этого не сделала. Ей только и оставалось, что продолжать хладнокровно убеждать его.
– И ты от всего откажешься? – недоумевал муж. – Уедешь из Пентланд-Хауса, чтобы стать женой дешевого ирландца… никчемного человечишки, сына какого-нибудь иммигранта из доков?
– Да, его отец работал на верфи, – спокойно ответила Оливия. – А мать была служанкой. Он сам мне об этом рассказал. И что с того?.. Видишь ли, Энсон, для меня все это не имеет значения… совершенно не имеет… и не может стать причиной для разрыва с ним, потому что мне все равно. Энсон, я люблю твоего отца, люблю тебя, когда ты – это ты, а не некто чужой, толкующий, что подобает джентльмену, а что нет. Но я готова все бросить… все-все… ради того, чего здесь недостает.
Губы Энсона беззвучно и нервно зашевелились, будто он пытался, но не мог ответить на нелепицу, которую только что преподнесла ему жена. Наконец он выдавил из себя:
– По-моему, Оливия, ты сошла с ума… Да как ты могла попросить меня о таком? Ты прожила здесь достаточно долго для того, чтобы знать, что это абсолютно невозможно. Некоторым, знаешь ли, важно, как они выглядят в глазах общества. В семействе Пентланд никогда не было скандалов, не было разводов… никогда. Мы научились отстаивать свои ценности. Нельзя так запросто отбросить три столетия честной, моральной жизни… Другие берут с нас пример. Неужели ты этого не понимаешь? Как можно позабыть о такой ответственности?
На секунду у нее закружилась голова от страшного, опьяняющего ощущения собственного могущества: она обладала оружием, способным уничтожить как его, так и все это белоснежное здание, выстроенное из гордыни и респектабельности. Стоило ей лишь сказать, что у Савины Пентланд был любовник… Но Оливия тут же совладала с собой, поняв, что не вправе этого делать. И тихо произнесла:
– Ох, Энсон, ты правда думаешь, что кто-то за нами наблюдает? Думаешь, кому-то есть дело до того, что мы можем себе позволить, а что нет? Как же ты слеп!
– Я вовсе не слеп, просто я не забываю о таких понятиях, как честь и традиции. Мы стоим на их страже.
Оливия перебила его:
– На страже чего?
– На страже приличий, на страже славного прошлого, стабильности… да много чего… Мы охраняем все то, что позволяет нам называться цивилизованным обществом.
Он искренне верил в то, что говорит; должен был верить, иначе не написал бы тех многих тысяч скучных, вымученных слов, прославляя минувшее.
Энсон продолжил:
– Нет, то, о чем ты просишь, невозможно. Ты и сама знала это, знала еще до того, как попросила… И ты окажешь мне большую любезность, если навсегда забудешь об этом нашем разговоре.
Ему удалось собраться с силами, и, хотя