Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

превратить? Воистину можно сказать, что этот поступок был следствием минутной решимости мальчика и, удерживай я его достаточно долго, чтобы он успел все сознательно обдумать, он бы сам отказался от столь отчаянного предприятия. Но я чувствовал, что он готов отвечать за свое решение и что оно основано на принципах, которые не изменятся до тех пор, пока останется в живых хоть крупица его души. Нет, какой бы жестокой ни была нанесенная им рана, скорее я был склонен сказать ему: «Ступай, мой сын! Поступай согласно тому, что диктует тебе твой выбор, я поступил согласно своему! Я восхищаюсь твоей решимостью, но следовать твоему примеру не могу. Цель твоя высока и богоравна, и лелеющий ее не рожден быть рабом. Будь свободен; и пусть все силы, благоволящие благородству и добродетели, сделают ровным твой жизненный путь и встретят милостивой улыбкой твои устремления!»

Ни общество, ни развлечения не могли умерить боль, вызванную столь постыдной утратой сына. Я не осмеливался даже выходить из дому. Я не виделся ни с кем, кроме собственной прислуги. Я не решался встретиться ни с одним человеком. Я не знал, насколько стало известно в Дрездене о прискорбных обстоятельствах, предшествовавших бегству моего сына, и распространились ли слухи о характере его бегства. Я обещал повидаться с Колиньи, но — увы! — то, что сначала вызывало мое желание видеть его, исчезло. Я не осмеливался искать с ним встречи, не знал я и того, что сказать ему и как рассеять подозрения, выдвинутые им против меня. Механизм человеческой жизни хотя и состоит из тысячи частей, все эти части последовательно и систематически связаны между собой; нелегко ввести в него и дополнительную единицу, неуместность которой трудно определить даже при внимательном наблюдении. Чему я мог приписать источник собственного богатства, что смогло бы выдержать расследование, по завершении которого правдивость моего рассказа была бы подтверждена? Воистину первейший залог чувства уверенности человека в своих делах заключен в том, что все совершенное им может быть подвергнуто проверке; если же что-то не получает удовлетворительного объяснения, то любое заинтересованное лицо может сделать его объектом самых губительных подозрений. Этот закон нашей природы, столь благотворный в обычных обстоятельствах, стал первейшим источником всех моих несчастий.

Теперь я начал серьезно задумываться, с каким судом мне придется столкнуться из-за наследства незнакомца. Следует ли его считать благодеянием или проклятием? Не является ли оно отравленным хитоном Несса¹⁹, которое, будучи присланным как символ любви, на деле въедалось в плоть и сжигало внутренность надевшего его? И не следует ли мне отказаться от его применения и, вернувшись к образу жизни, принятому среди моих современников, удовлетвориться привязанностью близких, хотя бальзам их чувств и будет приправлен нищетой и невзгодами?

Недолго мне удалось попользоваться этими необыкновенными дарами, и насколько противоположными оказались достигнутые мною результаты тому, к чему я стремился. Когда шесть месяцев тому назад незнакомец появился у моей хижины, он застал меня бедным, но преисполненным доверительных отношений со всеми членами моей семьи, испытывающим счастье от довольства и уверенности всех. Я вел свою жизнь на лоне природы в окружении ее роскошных даров и возвышенных красот, которыми особенно была склонна наслаждаться моя романтическая душа. В семейном кругу я воистину наблюдал возрождение «золотого века» — простота нашей пасторальной жизни была лишена какой-либо вульгарности, и, несмотря на свою удаленность от городов, дворов, торговых путей и притворства, она изобиловала проявлениями вкуса, воображения и учености. Не было еще семьи, столь тесно связанной любовными чувствами. Теперь вся эта прекрасная картина была разрушена! Все превратилось в молчаливую подозрительность и утайки. Одна сторона не решалась на откровенность, а другая ощущала, как разрушается гармония привязанности, низводясь до пустых слов. Никто не задавал никаких вопросов, ибо никто не ожидал на них честных ответов. И хотя телесно мы сосуществовали в одних апартаментах, между нашими душами разверзалась огромная, широкая, непреодолимая пропасть. Жена моя чахла в безмолвном горе, и были все основания опасаться, что на нее воистину обрушился смертельный удар. Сын, мой единственный сын, юноша, обещавший так много, что я не променял бы его даже на империи, исчез, и, как было им заявлено, навсегда. Сердце мое осиротело, душа моя лишилась своей самой дорогой надежды. Именно ради него я принял дары незнакомца и радовался им. Я лелеял мечту увидеть его облаченным в доспехи героя и украшенным знаками отличий. Ничего я не желал с таким жаром, как чтобы его достоинства в оправе преимуществ роскоши сделали его первым подданным Франции — положение, которому позавидовал бы и ее монарх, ибо достигается оно собственными деяниями, а не по праву рождения, и если менее уважаемо пристрастными придворными, то, безусловно, более почитаемо неподкупной историей. Но если я ощущал себя столь обездоленным и убитым горем в связи с потерей сына, каковы же будут чувства его матери, более нежной и в ее нынешнем подавленном состоянии менее мужественной, когда ей будут сообщены эти ужасные известия?

И все же я не мог отказаться от даров, полученных столь дорогой ценой. Мне казалось низостью и трусостью пренебречь столь бесценным подношением лишь по причине неудачи первого опыта. Я считал, что только подлая и рабская душа может легко распрощаться с неисчерпаемым богатством и бессмертием. Я лишь вступил на широкое поприще, открытое мне. Такова природа всех великих предприятий, что вначале они сопряжены с трудностями и препятствиями, дабы вид их обескуражил человека, неуверенного в своих целях. Но мой характер, происхождение и притязания требовали сохранять спокойствие в разгар бури. Стойкость и верность — добродетели мужчины. Дела столь существенные зачастую приводят к итогу, полностью противоположному по сравнению с тем, чем они представлялись вначале. Возможно, буря уляжется, трудности рассеются, а возникшие последствия будут самыми неожиданными. Все препятствия и преграды расступаются перед тем, кто спокойно идет вперед и с насмешкой встречает перспективу гибели.

Глава IX

Как я пришпоривал себя, чтобы продолжать путь, на который вступил. Пробыв некоторое время в Дрездене и льстя себя надеждой, что Шарль, возможно, еще присоединится ко мне, пока я не покину город, я начал подумывать о том, чтобы пуститься вспять к месту обитания моей семьи. Мысль эта была безрадостной, но что мне еще оставалось делать? У меня была жена, которую я страстно любил, и три дочери, кумиры моего сердца. Неужто, потеряв любимого сына, я должен был распроститься и с ними? Я и так крайне болезненно ощущал свою отчужденность и покинутость, до которых был низведен, поэтому с настоятельной пристрастностью стремился к тому,