Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли
— О, Боже! — вскричала я в страхе и слезах. — Неужели я так долго грезила о величии, почестях и бессмертной славе и ни разу не задумалась, ценою каких опасностей они достаются?
— Не расточай эти драгоценные алмазы на бесчувственный холст, — раздался голос, от которого всегда суждено трепетать моему сердцу. — Взгляни на Эссекса, на твоего верного Эссекса, столь же безраздельно твоего, как в тот миг, когда впервые эта нежная рука ответила на мое пылкое пожатие.
Ах, сестра моя, при этом неожиданном появлении я застыла в неподвижности. Целый вихрь чувств овладел моей душой. Но более всего я ощутила страх, который, казалось, заслонил даже счастье вновь видеть его, и, хотя я не отрывала от него глаз, сердце мое впервые закрылось перед ним, погрузившись в беспросветную тьму.
— Вы молчите, моя любимая, — продолжал он. — О, умерьте муку моего сердца — позвольте мне верить, что вы узнаете меня!
— Узнаю вас? Ах, Эссекс, — отозвалась я дрожащим голосом, и слезы с новой силой хлынули из моих глаз. — Что, кроме могилы, может изгладить эти черты из моей памяти? Быть может, бессильна даже могила... Но сотни безымянных бед понуждают меня страшиться этого мгновения, заставляют мою душу в ужасе отшатнуться даже от вас...
— Успокойтесь, моя боготворимая Эллинор, — вновь заговорил он. — Я пришел сюда не как бесчестный и коварный соблазнитель. Случай, и только случай, увенчал желание, так долго послушное вашей воле. Случай не допустил, чтобы священные для меня вздохи бесследно растворились в воздухе, чтобы драгоценные слезы кропили землю; случай привел меня сюда, где я воспользовался теми милостями, которыми вы готовы были одарить мою тень.
— Если я лишаю вас этих милостей, — ответила я, силясь овладеть своими взволнованными мыслями, — то не приписывайте это моей воле, а лишь всесильной судьбе, разлучившей нас. О Эссекс, не будем более оглядываться на прошлое, обратимся мыслями лишь к настоящему — время, место, ваше присутствие запятнают меня позором, если станут известны, лишив единственной гордости, единственного утешения, что оставила мне судьба. Я давно перестала существовать для света и для себя, но перед Богом и перед вами мой долг — соблюдать те принципы, которые Он дал мне, а вы вызвали к жизни.
В полном смятении я поднялась с места и попыталась высвободить свою руку, но его более сильные пальцы упорно удерживали трепещущую пленницу, и, уступая его взволнованным мольбам, я согласилась остаться еще на несколько минут и снова села подле него. Боже милостивый! Сейчас, когда я рассказываю об этом, мне трудно поверить, что все происходило на самом деле. Действительно ли я видела Эссекса? Действительно ли чувства мои были пробуждены звуком этого голоса, так давно забытого, воскрешаемого лишь моим воображением? Ах, слишком печальна неопровержимость случившегося, каким бы странным и невероятным оно ни казалось.
— Верьте мне, любовь моя, — заговорил он, — я не имел намерения расставлять вам ловушку. Я только что возвратился в Англию и предположить не мог, когда, поддавшись досаде, решился на тайный приезд, какое великое счастье мне выпадет при этом. Возмущенный несправедливостью выжившей из ума королевы (которая увенчала Говарда лаврами, завоеванными мною), я решил втайне созвать своих друзей, за которыми сейчас отправился Пемброк. В полночь мы должны собраться здесь и обсудить, как лучше всего ответить на ее пристрастное решение. По случайности, оказавшейся счастливой, о чем Пемброк не догадывался и чего я не мог предвидеть, мы разговаривали, прогуливаясь по галерее, и, оставшись один, я под влиянием дорожной усталости прилег на кушетку в нише окна, задернул штору и отдался сморившей меня дремоте. Как сладостно был прерван мой сон тою, которая наполнила печалью столько бессонных ночей! В радостном удивлении я видел, как она вошла, как заботливый слуга, словно движимый любовью, закрыл за нею дверь и удалился. Объятый блаженством, в полной неподвижности я наблюдал, как ее прекрасные глаза остановились на моем безжизненном изображении. Я видел, вернее чувствовал, те проявления нежности, которые вырывались из глубины души, незаметно для нее самой. Долгие, томительные века прошли с тех пор, как мои глаза могли не отрываясь смотреть в ее глаза, с тех пор, как, сжимая эту милую руку, я обретал благо, способное составить смысл и счастье всей моей будущей жизни!..
— Увы, милорд! — прервала его я. — Вспомните, что эти прекрасные дни, эти отрадные надежды, эти радостные желания сокрушила могущественная власть, и, пока существуют те узы, которые лишают вас права на эту дрожащую руку, я не могу позволить вам так сжимать ее. Но вспомните также и о той власти, что сохраняете вы над моим сердцем, власти, которую одна только добродетель может оспаривать у вас. Ах, милый Эссекс, не смотрите на меня с гневом... вы не знаете, какую рану наносите мне, какие ужасные последствия можете вызвать...
Исступленное звучание моего голоса поразило даже мой слух. Не решаясь более произнести ни слова, я пыталась в молчании скрыть свое волнение и свои чувства. Увы, возбуждение оказалось для меня непосильным. Я ощутила удушье, более мучительное, чем обморок. Пораженный неожиданностью, охваченный нежностью и страхом, Эссекс хотел было крикнуть на помощь слуг. Я сохранила еще достаточно разумения, чтобы остановить его. Он распахнул окно и, пытаясь успокоить меня, клялся во всем беспрекословно повиноваться мне. Чувства почти вернулись ко мне, как вдруг шум в дверях заставил меня пожелать, чтобы они навсегда угасли. Не в силах более различать позволительное и недопустимое, я кинулась, ища укрытия, в объятия, радостно распахнувшиеся, чтобы принять меня, и спрятала лицо в складках шелкового плаща Эссекса. Голос, которого я страшилась, раздался в моих ушах, усиливая ужас и заставляя меня еще крепче прижаться к своему защитнику. Опасность, не оставлявшая времени на извинения, заставила моего великодушного возлюбленного отбросить меня в сторону. В страхе я открыла глаза и, охваченная ужасом, увидела, что лорд Эссекс и лорд Арлингтон нацелили клинки в грудь один другому. Почему в эту гибельную минуту мой слабый, колеблющийся разум не покинул меня? Увы, никогда более ясно я не ощущала муку и ужас. Мне показалось, что крик, который я издала, должен стать для меня последним,