Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ее и вернуть в берега, за исключением разве какого-нибудь мощного потрясения, которое должно было ошеломить всех окружающих и оставить после себя такие разрушения, последствия которых были бы уже необратимы. Поэтому с ненасытной жадностью и искренней радостью он внимал рассказу девушки о некромантии и дьявольских деяниях. Ее рассказы вызывали в нем смешанные чувства возбуждения, когда он предвидел в них орудие своей будущей мести, и бурлящей ненависти к тому, во что заставляло его верить собственное невежество и что он в десятикратном размере желал сделать объектом веры и отвращения своих соседей. Он видел благоприятную знаменательность в том, как его личная месть соединялась с догматами веры: религия требовала истребить то, гибель чего несказанно удовлетворяла его чувство мести. Коварство и подозрительность заставляли его с удвоенной осторожностью и бдительностью разговаривать со своей возлюбленной. Он ничем не обнаруживал мрачный замысел, который зрел в его душе; он позволял себе выражать лишь суеверные чувства и опасения, которые, подливая масла в огонь, могли побудить девушку разузнать новые подробности для удовлетворения его и ее собственного любопытства. Он усердно способствовал зловещему распространению слухов, не упуская возможности приукрасить их собственными домыслами. Он стремился к тому, чтобы события развивались плавно и чтобы ничто не указывало на подготавливаемую им катастрофу. Таким образом созрел и был пущен в ход злой умысел человека, о враждебности которого я даже не подозревал и низость положения которого заставляла меня пренебрегать какими бы то ни было мерами предосторожности, хотя, оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что именно меня он видел своей жертвой.

Подготовка к грядущей катастрофе шла уже полным ходом, когда я только-только начал догадываться о положении, в которое попал. Первым признаком, посеявшим тревогу в моей душе, стало необычное поведение поселян и поселянок, когда я встречал их на дорогах или в полях во время своих прогулок по близлежащим деревням. При моем приближении они покидали улицы, со всеми предосторожностями затворялись в своих домах, оставаясь там, пока я не проходил мимо. Когда же избежать встречи со мной оказывалось невозможным, они склонялись до земли с самым раболепным видом, и самый искренний ужас был написан на их лицах, словно они опасались ярости страшного и неукротимого врага. Однако эти признаки отнюдь не заставили меня заподозрить истину. Они лишь изумляли, озадачивали и огорчали. Страдая от своих недавних горестей, я был не слишком расположен к тому, чтобы ожидать новых несчастий. Я уже получил свою долю страданий, вызванных подозрениями и клеветническими измышлениями, и был знаком с прискорбными последствиями слухов. Доверься я не Гектору, а кому-либо другому, возможно, мои подозрения и пали бы на этого человека. На Гектора же я полагался не меньше, чем Александр Великий на своего врача Филиппа⁷, — мне были известны его прямодушие, простота, верность и исключительная сердечность, — у меня не возникло и тени сомнения в этом человеке. Моя уверенность в нем была настолько полной и безграничной, что я не задумывался ни о возможности предательства с его стороны, ни о мерах предосторожности; мое доверие основывалось на полном отсутствии сомнений и даже каких-либо соображений такого рода, словно сама мысль о его вероломстве представлялась мне нереальной.

Однако я был не настолько несведущ и груб, чтобы обмануться показным преклонением, описанным мною выше; я вполне осознавал, что все это — порождение ненависти. Ощущать ненависть к себе всегда болезненно и унизительно. Я же ощущал это особенно сильно. Я не умел отвечать тем же на такого рода оскорбления, я не мог испытывать чувства ненависти. Я был создан для любви. Я не мог взирать на себе подобных с недобрыми намерениями; я спешил восхититься их добродетелями и, возможно, даже слишком торопился извинить их промашки. Думаю, можно принять за общее правило, что тот, кто не склонен ненавидеть, с трудом способен выносить ненависть других. Однако, будучи скованным нежнейшим попечением о здоровье и спокойствии Маргариты, я

счел за лучшее смириться и терпеть все молча. Моей главной заботой стало скрыть все происходящее от внимания моего семейства. В полной мере я не мог этого добиться — многое было слишком явным и очевидным, чтобы остаться незамеченным моими дочерьми во время их прогулок. Но дочерняя забота, испытываемая ими по отношению к собственной матери, заставила их без предварительного сговора со мной содействовать моим усилиям по сохранению ее спокойствия.

Злоба Агостино была неуемна и неистребима. Его планы не ограничивались тайным пробуждением в окружающих ненависти ко мне; он поставил себе целью полное мое истребление. Следующий акт его заговора против меня имел уже трагический оттенок.

Это случилось ночью: вся моя семья легла спать, и я сам уже погружался в дрему, как вдруг мое внимание привлек звук мушкетного выстрела, который, казалось, прогремел прямо под окном моей комнаты. Это обстоятельство было чрезвычайно странным и создавало впечатление нависшей угрозы. Я вскочил с кровати и подбежал к окну. Ночь была на редкость темной, и все вокруг казалось невозмутимо спокойным. Затем я различил мерцание, напоминающее отблеск фонаря, которое, впрочем, постепенно удалялось. Однако я не удовлетворился этим и решил сойти вниз и выяснить причину беспорядка. Но туг меня позвала Маргарита, услышавшая, как и я, мушкетный выстрел, и стала уговаривать меня не подвергать себя ненужной опасности. Уступив ее уговорам, я, хотя и неохотно, пообещал не выходить во двор или на лужайку, но досконально осмотреть наш дом. Когда я вернулся на лестницу и оказался в коридоре, то убедился, что тревога подняла на ноги почти всех домочадцев, собравшихся теперь вокруг меня. Мы обошли дом, но не обнаружили никаких изменений или следов вторжения. Я открыл несколько окон, но вокруг царили тьма и тишина. Удовлетворившись этим, я выслушал немного забавные догадки и глубокомысленные замечания слуг, которые обычно находят определенную приятность в происшествиях такого рода, ибо они на некоторое время удивительным образом стирают все различия между людьми и дают каждому возможность свободно излагать свои соображения, не ограничивая себя и не задумываясь о последствиях. Однако мне не удавалось обрести спокойствие; случившееся соединилось с недавно возникшими у меня подозрениями и наполнило меня необъяснимым ужасом и тревогой. Гектор охотно обошел бы участок, прилегавший к дому, чтобы посмотреть, не удастся ли ему обнаружить что-нибудь имеющее отношение к происшествию или объясняющее его; но я обещал Маргарите, что не буду продолжать поиски, а образ моих мыслей не позволял мне подвергать опасности другого, в то время как я уклонялся от встречи с ней. Прошло более часа, прежде чем все разошлись и, утомленные напряженным