Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Могу.

— Я вдова.

— Под надзором.

— Я тётя невесты.

— Именно поэтому под домашним арестом, а не в общей камере.

Аделина открыла рот. Закрыла. Впервые за разговор она не нашла нужного социального инструмента. За стеной тихо, очень довольно щёлкнули зубцы.

— Процессуальный инструмент доволен, — пробормотала я.

— Я услышал, — сухо отозвался Маркеран.

— Стена тонкая.

— Печать громкая.

Это было почти шуткой.

По меркам лорда-арбитра — уже неприличное веселье.

Стража вошла без шума. Двое мужчин в серых камзолах. Аделина поднялась медленно, собирая достоинство по складкам платья. У двери она остановилась. Повернулась к Маркерану.

— Вы думаете, я — конец цепочки? — тихо произнесла она. — Юридически — да. По существу — я даже не середина.

Стража увела её, дверь закрылась.

Маркеран посмотрел на стол, я тоже. Между нами лежали Аделина, Дриан и третья пустая строка.

Пустые строки в договорах всегда заполняются первыми.

Третья пустая строка была неприятней живого свидетеля.

Свидетель хотя бы дышит, путается, нервничает и даёт понять, где у него слабое место. Пустая строка ничего не даёт. Лежит себе между Аделиной и Дрианом, притворяется канцелярским пробелом.

Очень невоспитанный пробел.

Маркеран положил на стол чистый лист.

— Начнём сначала.

— Сначала у нас была свадьба.

— Сначала у нас был подложный пункт.

— У вас удивительно не романтичная версия ночи, лорд.

Он посмотрел на меня так, будто романтика не была предусмотрена текущим процессуальным режимом. Справедливо.

Я взяла перо. Перо было обычное, гусиное. После стального наконечника Дриана оно казалось почти честным. Не потому что гуси не способны на преступления — просто их преступления обычно ограничиваются щипками и плохим характером.

Я написала первое имя.

Аделина Лидская.

Под ним: доступ к семье, Аврелия, согласие, чернила, письма.

— Бытовой вход, — произнесла я.

— Что?

— Человек, через которого преступление зашло в дом. Родственница. Опекунша. Социальный ключ. Ей не нужно взламывать дверь — ей сами приносят чай.

Маркеран кивнул.

Я написала второе имя.

Дриан Эйт-Мэррус.

Под ним: нотариус, формула, перо, доступ к скрижали, «так будет лучше для рода».

От этих слов стало неприятно во рту.

Люди очень любят говорить «для рода», когда имеют в виду конкретную живую женщину, которую почему-то не спросили. В прошлой жизни это называлось «в интересах семьи». Обычно после этой фразы кто-нибудь оставался без квартиры, детей или голоса.

Здесь без голоса оставляли буквально — через нивелирование.

К пункту седьмому всех семейных благодетелей.

— Дриан не просто помогал Аделине, — сказала я. — Он дал ей язык. «Замена», «интересы рода», «носительство». Она сама бы так не сформулировала.

— Она достаточно умна.

— Умна — да. Но это не её терминология. Аделина думает семьями, обидами и выгодой. Дриан думает институтами.

Маркеран молчал. Молчание у него было рабочее. Как пока закрытая папка, в которой уже есть документы.

Я провела линию от Аделины к Дриану. Потом написала третье слово.

Учитель.

— А вот это, — пробормотала я, — плохо.

— Почему?

— Потому что злые тётушки предсказуемы. Нотариусы с идеологией опаснее, но тоже понятны. А «учитель» — это не человек в деле. Это способ размножения.

Маркеран поднял взгляд.

— Объясните.

— Если Дриан сам всё придумал, мы ловим Дриана. Если Дриана кто-то учит, мы ловим только ученика. А школа остаётся.

Слова прозвучали слишком сухо.

Я устала. Усталость вообще вредная вещь: сначала она делает тебя честной, потом неосторожной, а потом ты начинаешь гладить говорящие предметы и делать вид, что это просто проверка температуры.

Печать лежала на краю стола. Тёплая. Сонная. Красный сургуч потускнел после вчерашнего конструкта и сегодняшнего ожидания за стеной. Зубцы больше не щёлкали. Только иногда едва заметно подрагивал золотой ободок.

Я посмотрела на неё. Не погладила. Я напомнила себе, что Печать — предмет дела. Да, тёплый. Да, с зубами. Да, усталый после конструкта. Всё равно предмет дела.

— Мы знаем, что Дриан подаст ходатайство, — произнёс Маркеран.

Я моргнула.

— Откуда?

— Я знаю его почерк.

— В смысле букв?

— В смысле процедуры.

Он взял другой лист и написал коротко: освидетельствование.

Слово было гадкое. В моей прежней практике за такими словами прятались комиссии, справки, эксперты и люди, которые очень вежливо объясняли женщине, что она недостаточно надёжный свидетель собственной жизни.

— Он заявит, что я не Эленора.

— Да.

— И будет прав.

Маркеран посмотрел на меня без вопроса. Вот что раздражало сильнее всего: он уже видел дыру в тексте, но не тыкал в неё пальцем. Другой бы спросил. Давил бы. Требовал объяснений. Маркеран просто оставлял место для ответа. Неприличная тактика.

— Юридически, — уточнила я, — он будет прав частично. Тело Эленоры. Сознание… сложнее.

— Поэтому он подаст ходатайство об освидетельствовании носителя.

— Чтобы выбить меня из дела.

— Чтобы выбить вас из договора.

Мы оба посмотрели на карту.

Аделина, Дриан, Учитель.

Аврелия сбоку, пока ещё не как виновная, а как чья-то заготовленная замена.

Скрижаль. Стальное перо. Формула. Семьдесят два часа.

Это уже не семейная склока. Семейные склоки пахнут чаем, наследством и старыми обидами. Это пахло архивом, судебной практикой и очень давней привычкой считать людей расходным материалом.

Я отложила перо.

— Значит, слушание сегодня.

— Да.

— Дриан придёт лично?

— Если он хочет забрать ход обратно — обязан.

— А если не придёт?

— Значит, он уже понял, что мы видим больше, чем Аделину.

Свеча у края стола треснула. Пламя качнулось, вытянуло тени на бумаге. На миг линия между Дрианом и «учителем» стала длиннее, чем была на самом деле.

Я списала это на усталость. Проще, чем признать, что местный мир ведёт себя как договор, которому неприятен грамотный читатель.

Маркеран убрал листы в серую папку.

— Архив.

— При всём уважении к вашей процессуальной бодрости, лорд, у нас на столе сеть, ходатайство, живой договор, родственница под надзором и тело, которое уже пишет жалобу в трудовую инспекцию.

— Именно поэтому не к людям. К документам.

— Не вижу логической связи.

— Увидите через полтора часа.

— То есть это «идите спать», переодетое в процессуальное поручение?

— Это снижение риска ошибок.

Печать на столе тихо оживилась.

— Верно. Юристочка, не спорь с рисками.

Предательство пришло из воска.

— Вы должны быть на моей стороне.

— Я на стороне читабельности.

Маркеран взял Печать двумя пальцами, осторожно, без нажима, и положил её мне на манжету.

Она сразу потеплела. Я решила не замечать. Не получилось.

— Сегодня Дриан подаст ходатайство, — сказал он. — Я отклоню то, что смогу отклонить по форме. Всё остальное придётся отбивать содержанием.

— Моим содержанием?

— Вашей компетентностью.

Это прозвучало не как комплимент. Как пункт протокола. Почему-то стало теплее, чем от