Мастер - Лора Котовская
У прохода, лицом к залу располагались эмпаты, сканировавшие эмоциональный фон всей столовой. Именно они первыми замечали назревающий конфликт, чувствовали вспышку чужой паники и незаметно плели успокаивающий контур или, наоборот, добавляли конфликту огня. У них всегда самый крепкий чай и самое невозмутимое выражение лица. Один из них — девушка с короткими тёмными волосами и тонкими пальцами, которые едва заметно подрагивали над столом, словно она нажимала на невидимые клавиши, — вдруг повернула голову и посмотрела прямо на меня. Длилось это секунду, не больше, но за эту секунду я почувствовал, как что-то лёгкое, невесомое коснулось края моего сознания — будто перо, которым провели по стеклу. Чужое прикосновение. Я инстинктивно поднял стенку — грубо, неумело, как захлопывают дверь перед незваным гостем, — и оно отступило. Девушка моргнула, чуть нахмурилась и вернулась к своему чаю.
У окна находились «столы выживших». Они выглядели уставшими настолько, что казалось, будто они держат свои тела в вертикальном положении одной лишь силой воли. Они двигались плавно, экономя каждое движение. Их главная добыча — свежевыпеченные булочки младшеклассников, которые они «заимствовали» с таким видом, будто это не кража, а естественный отбор.
Именно здесь, среди запаха тушёной капусты, озона и неумелой недозревшей магии, социальная иерархия академии видна как на ладони. И тот факт, что сегодня никто никого не покусал за котлету, уже считается педагогическим успехом дня. Мысли мои мелькали в след за глазами. Я потихоньку осматривался вокруг в надежде подтолкнуть память к активным воспоминаниям. Я никуда не спешил — разум вещь хрупкая, но и пасивно ждать тоже было нельзя. Нужно собирать себя по кусочкам...
Внезапно появилось ощущение, как будто кто-то приближался ко мне или должно произойти что-то, меняющее пространство. Это чувство было похоже на тот момент перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и каждый волосок на теле встаёт дыбом.
Впрочем, к таким вещам можно отнести достаточно много в этом мире, да и не только в этом…
Вдруг по позвоночнику пробежал холодный, тяжёлый озноб — не имеющий ничего общего с прохладой. Это было нечто иное. Моя собственная магия внутри вдруг замолчала, прекратив свой успокаивающий гул, и настороженно прижалась к рёбрам, словно сторожевой пёс, учуявший матёрого волка за забором. Котёнок на плече — а он незаметно забрался туда, пока я ел, — напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, и его мурчание оборвалось на полуноте, будто кто-то выключил звук.
У меня появилось некое острое, звенящее предчувствие. Словно воздух перед ударом молнии стал густым, наэлектризованным до предела, а время натянулось подобно тетиве тяжёлого осадного лука. Секунда растянулась в тягучую вечность. Каждый волосок на моих руках встал дыбом, реагируя на невидимые изменения магнитных полей комнаты. Сейчас произойдёт что-то важное.
Пространство изменилось мгновенно и беззвучно. Свет стал рассеиваться как-то иначе, а затем потяжелел сам воздух: им стало трудно дышать, каждый вдох давался с усилием, словно я пытался втянуть в лёгкие жидкое стекло. Ложка в моей руке дрогнула снова — но теперь не от моего прикосновения, а от чего-то извне, будто кто-то невидимый провёл пальцем по её поверхности. Кофе в чашке пошёл рябью — мелкой, ровной, как от вибрации, и круги на поверхности складывались не в обычные концентрические кольца, а в восьмиконечную звезду, которая тут же распалась.
Я почувствовал приближение кого-то важного. От него пахло озоном после грозы, старой бумажной пылью древних библиотек и чем-то металлическим, похожим на запах крови хищника, только что покинувшего поле боя.
Мои мысли, вязкие и тяжёлые, словно сгустки смолы, текли в никуда, пока их не оборвал скрип отодвигаемого стула. Я поднял глаза. Напротив сел мужчина. Его возраст я бы определил как «средний», но это было лишь первое, обманчивое впечатление — могло быть сорок, а могло и все шестьдесят, потому что кожа на его руках, хоть и сухая, была странно гладкой, без возрастных пятен, будто время обходило его стороной. Во внешности было что-то от хищной птицы: острый, внимательный взгляд, который, казалось, не просто смотрел, а препарировал, слой за слоем снимая с меня маски и добираясь до самой сути. Тонкие, плотно сжатые губы придавали лицу выражение холодной решимости, а едва заметная складка между бровями говорила о привычке постоянно оценивать и анализировать. Седина в коротко стриженных волосах проступала не равномерно, а складками — над левым виском гуще, над правым почти не видно, — и эта асимметрия придавала его лицу странное выражение, будто одну половину лица время обработало тщательнее другой.
Он был явно из педагогов, но в нём не было ни капли привычной мягкости или усталости, которую я видел у других преподавателей. В нём пугала абсолютная, холодная собранность, которая странным образом притягивала, не позволяя отвести взгляд. Он не спешил начинать разговор. Просто сидел, изучая меня, и в этой тишине я вдруг отчётливо услышал, как в соседней комнате снова ускорилось тиканье часов — будто само время подстраивалось под его присутствие, признавая его власть над минутами.
Глава 6
Котёнок у меня на плече тихо зашипел — коротко, почти беззвучно, — и вжался в мою шею, пряча мордочку за воротником. Я почувствовал, как его крошечные когти впились в ткань куртки, и это было единственным признаком того, что он тоже ощущал: рядом — нечто, к чему лучше не поворачиваться спиной.
Он не произнёс ни слова приветствия. Просто сел, положил руки на стол — одна на другую, пальцы идеально выровнены, будто это не случайная поза, а часть ритуала. И впился в меня глазами. В его взгляде не было ни гнева, ни любопытства — только холодная, выверенная оценка, словно он взвешивал не слова, а саму мою суть, раскладывая её на составляющие и проверяя, не треснет ли что-то под давлением. Он словно выжидал какого-то момента, и это ожидание определённо влияло на пространство, которое менялось от вибраций его замыслов.
Воздух в столовой, и без того спёртый от запаха подгоревшей каши и старого жира, сгустился до состояния желе, и каждый вдох давался чуть тяжелее, будто приходилось проталкивать его сквозь невидимую преграду. Даже фоновый гул разговоров вокруг будто приглушился, как если бы пространство сузилось до одной точки — до этого стола, до нас