Мастер - Лора Котовская
Что-то важное для меня. Что-то, ради чего время тысячелетиями плетёт свой узор.
Я медленно обернулся к двери, чувствуя, как губы невольно растягиваются в растерянной улыбке. Массивная створка тёмного мореного дуба начала меняться. Древесина перестала поглощать свет — она сама засияла изнутри мягким, золотистым мёдом, источая густые волны аромата цветущей липы, летнего дождя и горького миндаля. Из-под порога просочился не морозный пар, а плотное облако крошечных, мерцающих искр, похожих на пыльцу гигантских ночных мотыльков.
Дверная ручка — литая медь в форме гидры — начала стремительно нагреваться, становясь тёплой, почти горячей, живой. С тихим, музыкальным хрустальным звоном металл начал плавиться, теряя агрессивные очертания зверя и перетекая в изящную спираль, устремлённую вверх. Замок щёлкнул сам собой — мягко, без угрозы, словно открывая шкатулку с драгоценностями.
И тут в кабинет зашла она — и мир на секунду будто замер, стёрся до серых контуров, оставив только её. Даже воздух стал гуще, плотнее, словно реальность сжалась, чтобы не мешать этому мгновению. Наши взгляды пересеклись, и я утонул в её глазах — тёмно-фиолетовых, безбрежных, как океан в глухую полночь. Это был не просто взгляд, а омут, который затягивал всё моё естество, выдёргивая из привычной реальности. Сердце забилось сильнее, глухо и тяжело, будто пыталось пробить рёбра, и в груди стало тесно, как будто лёгкие не справлялись с этим новым, острым воздухом. Спина сама собой выпрямилась, плечи расправились, и в тот миг я чётко осознал: передо мной — женщина, предназначенная мне судьбой. Не как мечта, не как фантазия, а как неизбежность, к которой я шёл годами, сам того не понимая.
Я давно чувствовал, что черпаю воспоминания будто из двух источников — словно в моей голове одновременно говорили два человека, и слова их то сливались, то сталкивались, рождая путаницу. Теперь я наконец догадался, почему это юное тело казалось мне одновременно своим и чужим: его когда-то убили, а я, дух-перебежчик, ворвался в него, пытаясь занять место хозяина. Но в процессе что-то пошло не так — и память прежнего владельца, и моя собственная стали мне доступны, но как будто сквозь толстое матовое стекло: образы мелькают, голоса шепчут, но разобрать удаётся лишь обрывки. И среди этих обрывков самым ярким было одно: это тело безумно любило эту девушку. Я не смог устоять перед ней — с первого же мгновения, ещё до того, как она произнесла хоть слово.
Тут послышался её прекрасный голос — спокойный, тёплый, будто он мог растопить любой лёд, и даже старые часы на стене, казалось, чуть замедлили свой ход, чтобы не перебивать его тиканьем:
— Александр, добрый день! Вот ты где. Ректор ищет тебя. Пойдём к нему — мне с тобой по пути. Я как раз занесу некоторые документы на подпись.
В руках у неё и правда была папка — потёртая, с загнутыми уголками, из тех, что годами кочуют из кабинета в кабинет. На корешке виднелась едва заметная царапина, а на уголке — крошечное пятнышко чернил, словно кто-то когда-то слишком резко поставил её на стол. Папка выглядела такой привычной, такой обыденной, что на её фоне сама Карина казалась чем-то невозможным, чудом, случайно оказавшимся среди рутины.
— Здравствуй, Карина, — полупрошептал я, глядя ей в глаза. Голос мой прозвучал чуть хрипло, будто слова цеплялись за горло, не желая выходить.
Открытая, чистая улыбка появилась на её лице — та самая, от которой у меня каждый раз внутри что-то переворачивалось, как будто невидимая рука трогала струны, о существовании которых я и не подозревал. Она повернулась и, ни слова не говоря, стала выходить, уверенная, что я последую за ней. А кто я такой, чтобы не оправдать её ожидания?
Она была одета просто: чёрные джинсы, белые кроссовки, белая рубашка, заправленная лишь наполовину — небрежно, но так, что это выглядело идеально, будто небрежность была частью продуманного стиля. Высокий хвост не рассыпался при каждом шаге, держался твёрдо, как её характер, и только одна непослушная прядь у виска всё время норовила вырваться на свободу. Она шла так, будто не просто двигалась, а писала музыку своей походкой — каждый шаг звучал, складываясь в мелодию, которую слышал только я. В тишине коридора этот ритм казался почти оглушающим, как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то важного.
Я пошёл за ней словно в трансе, чувствуя, как в груди разгорается что-то новое — не просто желание, а потребность быть рядом, защищать, дышать с ней одним воздухом. Казалось, будто в моём сердце постепенно загорается огонь, и с каждым её шагом он разгорался всё ярче, вытесняя из сознания старые страхи и сомнения. В этом пламени таяли обрывки чужих воспоминаний, оставляя только меня — того, кем я становился прямо сейчас.
Глава 9
В таком темпе мы шли пару минут — по коридору мимо закрытых дверей, мимо табличек с именами преподавателей, мимо стен, увешанных старыми фотографиями, на которых лица казались застывшими, будто они наблюдали за нами. На одной из фотографий я мельком заметил знакомое лицо — моё собственное, но моложе, с другой улыбкой, и на секунду мне показалось, что тот парень с фото смотрит на меня с упрёком: «Ну наконец-то». Наконец мы достигли нужной двери. Карина уже была готова постучать и открыть её, но я сделал шаг вперёд, схватил её за свободную руку — ту, что не держала папку, — и мягко и в то же время твёрдо развернул к стене.
Быстро скользнул взглядом по коридору — влево, вправо, проверяя, что никого нет. Тусклые лампы под потолком отбрасывали длинные тени, и в этих тенях на мгновение чудились чьи-то силуэты, но стоило моргнуть — и они исчезали. Убедившись, что мы одни, я поднял её руку высоко, прижав к стене, а другой рукой обхватил её шею — не сдавливая, а словно удерживая момент, не давая ему ускользнуть. Прижался к ней лицом, так близко, что видел каждую ресничку, каждую крошечную искру в её зрачках.