Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

Проклятая профессиональность.

— Я в её теле, — произнесла я тихо.

Аврелия побледнела ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.

— Значит, она умерла?

Печать на краю стола молчала.

Передо мной сидела сестра Эленоры, мой свидетель и девочка, которая имела право спросить, кому отдаёт свою правду. Печать прижалась к запястью теплее.

— Я не знаю, — ответила я. — Я знаю только, что очнулась в её теле перед алтарём. И что сейчас всё, что угрожает Эленоре Лидской, угрожает мне. А всё, что было сделано с вами, касается меня тоже. Даже если я не умею правильно называть это семейным словом.

Аврелия впервые посмотрела прямо мне в лицо.

— Тогда сначала вопросы, — сказала она. — Ответите вы — отвечу и я. Иначе я не пойму с кем говорю.

— Спрашивайте, — сказала я.

И сразу пожалела. Потому что вопрос свидетеля до начала протокола — это всегда минное поле, только без карты и с семейной историей вместо таблички «опасно».

Аврелия смотрела на мои руки, лежащие рядом с листами.

— Вы помните маму?

Вот так. Не «кто вы». Не «что с Эленорой». Не «можно ли мне вернуться к тёте».

Маму.

Закон к такому не готов. Закон вообще плохо переносит существительные, которые нельзя внести в графу.

— Нет, — ответила я.

Она медленно кивнула.

— Отца?

— Нет.

— Дом в Лидске?

— Нет.

— Как я сломала руку в двенадцать?

— Нет.

Каждый ответ ложился между нами маленьким сухим камнем. Никакой драмы, никаких слёз. Просто строилась стена из честных «нет».

Печать на краю стола молчала. Только зубцы едва касались дерева.

Клац. Клац. Клац.

— Вы её не помните, — произнесла Аврелия.

— Не помню.

— Но вы в её теле.

— Да.

— И вас хотят убить вместо неё.

— Формально — хотят нивелировать носителя спорной стороны.

Аврелия подняла глаза.

Я выдохнула: Да. Хотят убить.

Иногда юридическая точность — это не щит, а плохая привычка прятаться за словарь.

— Вы ненавидите меня? — спросила она.

Я могла ответить правильно.

«Нет». Красиво, мягко, с видом женщины, которая выше бытовой мстительности и готова к сестринскому просветлению.

Иск вам в карман. Я была недоспавшей, злой, живой и слишком хорошо понимала, что эта девятнадцатилетняя девочка молчала, пока меня в этом теле пытались отправить в пункт 21.4.

— Я пока не знаю, что именно чувствую, — сказала я.

Аврелия опустила взгляд.

— Это честно.

— Не всегда полезно.

— Тётя говорила, честность полезна только тем, у кого есть власть.

Я взяла перо. Слишком спокойно.

Вот оно. Место, где разговор мог уйти в человека. В тётю, в годы, в то, как девочку учили жить без собственной воли. Место, где надо было спросить: «А вы сами как думаете?»

Я записала: «Свидетель Аврелия Лидская подтверждает добровольную готовность дать показания».

Профессионал включился мягко, без щелчка.

— Аврелия, я задам вопросы. Вы отвечаете только то, что знаете лично. Не догадки. Не слова тёти как факт, если вы сами не видели. Если не помните — говорите «не помню».

— Хорошо.

— Когда тётя впервые сказала вам, что брак Эленоры с лордом Эйтом может быть «исправлен»?

— За неделю до свадьбы.

Перо пошло по бумаге.

— Дословно?

— «Старшая опять забирает то, что могло бы защитить нас обеих. Но есть люди, которые умеют исправлять несправедливые договоры».

— Люди — кто?

— Лорд Дриан. Потом ещё один. Тётя сказала — учитель.

Печать клацнула громче.

Я не подняла глаз.

— Вы видели этого человека?

— Один раз. В кабинете тёти. Он стоял у окна.

— Имя?

— Нет.

— Возраст?

— Старше лорда Дриана. Или просто усталый.

Я записала формулировку дословно. Возраст из этого не вытащишь. Страх — да. Аврелия запомнила не годы, а то, как человек стоял у окна.

— Руки?

Аврелия сглотнула.

— Пятно. Здесь.

Она коснулась основания большого пальца на правой руке.

— Он говорил с вами?

— Нет, только c тётей. Потом лорд Дриан сказал мне в коридоре, что я должна молчать, если хочу, чтобы всё кончилось правильно.

— Что значит «правильно»?

— Эленора не будет мучиться. Тётя получит деньги. Меня выдадут замуж.

— За кого?

— Не сказали.

— Дриан упоминал дочь?

Аврелия моргнула.

— Один раз. Он сказал тете: «У меня тоже есть дочь. Поэтому я знаю, когда девочку надо выводить из-под чужой власти». Я не поняла.

Юрист во мне положил фразу про дочь отдельно. Не всё в деле надо сразу трогать руками, особенно когда они уже в чернилах.

— Вы знали о пункте двадцать один-четыре?

— Нет.

— Знали, что Эленора может умереть?

Аврелия долго молчала. Перо зависло над строкой. Печать перестала клацать.

— Тётя сказала, что старшая сторона будет устранена из договора, — произнесла Аврелия. — Не человек. Сторона.

Я записала: Свидетель слышала формулировку “старшая сторона будет устранена из договора”.

Рука не дрогнула. Проклятая рука.

— Что вы поняли из этих слов?

— Что Эленоры не будет.

— Вы сообщили кому-нибудь?

— Нет.

— Почему?

— Тётя сказала, что если я скажу, Эленора всё равно меня не выберет.

Чётко и без оправдания.

Аврелия почти не защищалась, и протокол от этого становился чище. Хорошо для дела. Мерзко для человека за столом.

Второй лист съехал к краю стола. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Я поправила его, чтобы строка подписи стояла ровно.

Аврелия следила за этим движением.

— Вы подтверждаете, что молчали о подготовке подмены брачного договора, потому что тётя Аделина Лидская убедила вас, что это защитит ваши интересы?

— Да.

— Вы подтверждаете, что лорд Дриан Эйт-Мэррус знал о вашем молчании и использовал его?

— Да.

— Вы подтверждаете, что неизвестный мужчина, названный тётей «учителем», присутствовал при обсуждении?

— Да.

— Вы готовы подписать это признание?

— Да.

Печать тихо съехала ближе к листу. Я развернула протокол к Аврелии.

— Прочитайте.

Она читала медленно. Потом взяла перо.

Пальцы были белыми.

Подпись вышла ровная.

Слишком ровная для девятнадцатилетней девочки, которая только что внесла себя в дело против тёти, Дриана и собственного молчания.

Печать щёлкнула и поставила маленький оттиск у края листа. Свидетельство принято. Доказательство закреплено. Работа сделана.

Я посыпала чернила песком, стряхнула лишнее, сложила листы в правильном порядке.

Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой не понадобился. Какая экономия.

Аврелия сидела всё так же, глядя в стол.

— Я хотела не смерти Эленоры, — произнесла она.

Я завязала ленту на папке.

— Я хотела, чтобы хоть один раз выбор сделали в её пользу. Тётя сказала — это и есть выбор в её пользу.

Папка легла под мою ладонь ровно.

— Вы можете объяснить мне, что я сделала?

Я открыла рот и не нашла правильную формулировку. Печать на краю