Мастер - Лора Котовская

Витёк снова кивнул, на этот раз чуть увереннее.

— Итак, — я вернулся к передней парте и сложил руки на столе, — давайте попробуем. Просто огонёк. Маленький. Тёплый.

Учитель учил, а ученики учились — это была гармоничная картина. Наконец прозвенел звонок.

— Вы свободны, — вторил голос преподавателя звонку, и я покинул класс. Пришло время подкрепиться. Ноги сами несли меня в сторону еды.

Я толкнул тяжёлую дверь столовой — изнутри пахло жареной картошкой, свежим хлебом и чем-то сладковатым, похожим на ваниль, будто кто-то только что испёк пирог и ещё не успел унести его в кладовку. В Академии этот запах был почти таким же привычным, как запах мела в лекционных залах или сырости в подвальных лабораториях, где мы отрабатывали заклинания контроля над стихиями. В очереди впереди стояли ребята с подносами, громко спорили про экзамен и смеялись. Их голоса сливались в привычный гул, который в Академии называли «шумом жизни» — он был таким же обязательным, как расписание или запах мела. Я зевнул: день выдался длинным и сумбурным.

Я присутствовал не только на своих предметах. Как новый классный руководитель, я хотел понять обстановку в классе, поэтому целый день уделил своим новым обязанностям. Лекции Т-класса тянулись, будто кто-то нарочно замедлял время, растягивая минуты, как резиновую ленту. Особенно тяжко было на последней паре — профессор Борн любил пускаться в долгие рассуждения о природе эфира, и его голос, низкий и размеренный, действовал на студентов как мягкое снотворное. К концу лекции я уже едва удерживал голову прямо, а в тетради вместо конспекта выводил какие-то бессмысленные завитки, которые потом сам не мог расшифровать. На полях кто-то из студентов оставил надпись карандашом: «Если усну — толкни», и рядом был нарисован сонный кот.

Подошёл к раздаче. За стеклом стояли тарелки с мясом — румяным, с золотистой корочкой, от которой поднимался лёгкий пар, и рядом — прозрачные пакеты молока, холодные, запотевшие, будто их только что достали из холодильника. Без раздумий ткнул пальцем:

— Мне, пожалуйста, порцию мяса и пакет молока.

Повариха, женщина с добрыми глазами и платком, туго повязанным на голове, улыбнулась — её улыбка была такой знакомой, что на мгновение я почувствовал себя ребёнком, которого бабушка зовёт к столу. Она знала почти всех студентов и сотрудников в лицо, помнила, кто что любит, а кто терпеть не может лук. Иногда казалось, что она вообще знает о нас больше, чем кураторы и администрация.

— Для хорошей работы силы нужны. Ещё котлету? — спросила она, чуть наклонив голову, будто уже знала ответ, но хотела дать мне возможность согласиться без лишних раздумий.

Я чуть помедлил, но тут же вспомнил про котёнка — и кивнул:

— Да, пожалуй. И ещё один пакет молока, если можно.

Она ловко положила котлету сверху, завернула всё в бумагу, чтобы не остыло, и протянула мне. Её руки были грубыми, покрытыми мелкими шрамами и пятнами от кипятка — руки человека, который всю жизнь провёл у плиты, но при этом умел делать каждое движение удивительно бережным.

— Держи. И не беги — обожжёшься, — сказала она, и в её голосе прозвучала не просто забота, а что-то большее — словно она знала, сколько опасностей поджидает нас за пределами столовой, и хотела уберечь хотя бы от горячего мяса.

— Спасибо, тётя Марина, — машинально вырвалось у меня. Я не знал её отчества, но все студенты звали её тётей Мариной, будто это было её официальное звание в Академии.

Она снова улыбнулась, на этот раз чуть шире, и кивнула:

— Иди, корми своего подопечного. И сам поешь, не только ему отдавай.

Я удивился — откуда она знает. Тётя Марина только загадочно улыбалась. Ну и жизнь: уже все распознали про котёнка. Одно слово — общежитие… Мир тесен, и в нём много переплетений разного рода.

Я поблагодарил, взял поднос и пошёл к кассе. В голове уже рисовалась картина: наша общажная комната, тусклая лампочка под потолком, стопка записей на столе, страницы которых были исчерканы пометками, и серый комок, который этим вечером ждёт у двери. Бедный котёнок, я совсем забыл про него — он уже сутки не кормленный. Этот образ был для меня чем-то вроде якоря — он возвращал меня в обычную реальность, когда мир вокруг начинал казаться слишком сложным и запутанным. Его фиолетовые глаза были маяками для меня, привлекая в тихую гавань.

Интересное совпадение, подумал я: у Карины тоже фиолетовые глаза, но другого оттенка. Такие совпадения не случайны. Да и вообще, фиолетовый цвет ещё с древних времён считается мистическим… Потом как-нибудь я додумаю эту мысль.

Коридоры общежития пахли старой краской, пылью и чем-то неуловимо домашним — смесью запахов чая, старых книг и шерстяных одеял. Здесь магия ощущалась иначе, чем в учебных залах: не как сила, которую нужно контролировать, а как тихий фон, который просто был частью жизни. Иногда по ночам в коридоре можно было заметить лёгкое мерцание — это срабатывали охранные чары, обновляемые дежурными студентами. Сегодня мерцания не было, и от этого коридор казался даже уютнее, будто весь мир решил на время отложить свои тайны и просто дать нам спокойно дойти до своих комнат.

На третьем этаже я чуть не столкнулся с соседом из другой комнаты, который нёс гитару и что-то напевал себе под нос — мелодию, которую я не мог узнать, но которая почему-то казалась знакомой, будто я слышал её в детстве, когда сидел на крыльце бабушкиного дома и смотрел, как садится солнце. На ремне гитары висел маленький амулет — медная пластинка с выцветшей руной, которую никто уже не мог прочесть.

— Эй, ты опять кого-то кормишь? — подмигнул он, чуть наклонив гитару, чтобы она не ударилась о стену.

— Котёнка. Серого. Нашёл недавно беднягу в лесу, — ответил я, невольно улыбаясь.

Сосед хмыкнул, поправил ремень гитары и сказал с лёгкой усмешкой:

— Смотри, скоро он решит, что это его комната. А потом начнёт требовать, чтобы ты перед сном читал ему лекции по теории магии.

— Тогда придётся учить его заклинаниям тишины, — пошутил я, но в глубине души надеялся, что этого никогда не случится. Мне нравилось, что в комнате есть кто-то, кто не ждёт от меня идеальных оценок и блестящих докладов, а просто радуется тому, что я вернулся. Надеюсь, что там нет Дмитрия. Я ощутил лёгкое беспокойство за котёнка.

С этими мыслями я ускорил шаг, чувствуя, как тепло от свёртка с едой проникает сквозь бумагу и согревает пальцы.