Смотри и помни - Блэр Янг

— Эх ты, — Вэй Усянь достал припасённое с утра яблоко. — Обиделся?

Яблочко фыркнул, но яблоко взял и принялся хрустеть.

— Как думаешь, я обещал быть осторожным, или не ввязываться в неприятности? — спросил Вэй Усянь, потрепав его между ушами.

Ослик покосился на него с философским выражением, словно говорил: «Разницы никакой».

— Вот и я так думаю, — усмехнулся Вэй Усянь, но улыбка вышла кривой и усталой.

Он поднялся в свою комнату, разделся и лёг. Закрыл глаза — и тут же резко распахнул их снова. Перед внутренним взором всё ещё стояли те глаза. Множество равнодушных, бездонных глаз.

Вэй Усянь долго лежал неподвижно, глядя в тёмный потолок комнаты. Он изо всех сил сопротивлялся сну, понимая, что ночь не принесёт ничего хорошего. Однако тело, не спавшее уже больше суток, постепенно предавало его. Веки становились невыносимо тяжёлыми.

Он ещё пытался бороться, но в какой-то момент сдался. Стоило лишь на миг прикрыть глаза, как его резко, словно толкнули в чёрную ледяную воду, утянуло в сон.

Пристань Лотоса.

Огромное озеро сияло под ярким солнцем. Вода была настолько прозрачной, что сквозь неё просматривался каждый камешек на дне. Лёгкий ветерок мягко колыхал нежные лепестки лотосов, склонившихся к глади озера. На деревянном мостике стояла Цзян Яньли в светлом платье. Волосы её были собраны просто, а в руках она держала миску с горячим супом из семян лотоса.

— А-Сянь, иди сюда скорее, пока суп не остыл.

Её улыбка была такой мягкой, такой родной, что у Вэй Усяня болезненно сжалось сердце. Он шагнул к ней, и в тот же миг озеро почернело. Лотосы на глазах увядали, лепестки сворачивались и осыпались, обнажая жёлтые, больные стебли. Небо стремительно темнело, солнце скрылось за тяжёлыми серыми тучами.

А-Ли всё ещё улыбалась, но улыбка её застыла, а в глазах, вместо тепла, появилась тревога.

— А-Сянь… — её голос дрогнул. — Почему ты не приходишь? Я всё еще жду тебя.

Он побежал к ней, но расстояние между ними не сокращалось ни на шаг.

— Шицзе…

Чёрный дым внезапно окутал её фигуру. Когда дым рассеялся, Вэй Усянь уже стоял посреди Знойного дворца. Вокруг царил хаос: звенели мечи, раздавались крики умирающих, вспыхивали заклинания. Чэньцин дрожала в его пальцах, а тёмная энергия, словно живая, растекалась по рукам, по груди, по всему телу, требуя выхода, требуя смерти.

И тогда он увидел её.

Цзян Яньли пробиралась сквозь толпу сражающихся с мертвецами заклинателей. Белое платье развевалось за её спиной, лицо было бледным от ужаса и отчаянной решимости. Она бежала к нему, протягивая руки.

— А-Сянь! Стой! Не надо больше! Пожалуйста, посмотри на меня!

Он хотел крикнуть: «Шицзе, назад!», но голос отказал ему. Всё повторялось, как в самом страшном воспоминании, только ещё хуже. В глазах сестры больше не было любви — только глубокая невысказанная боль.

Молодой заклинатель с лицом, искажённым слезами и ненавистью, рванулся вперёд. Меч вошёл в её горло с влажным, отвратительным хрустом.

Время остановилось.

Кровь хлынула, заливая белое платье, стекая по рукам и падая на землю тяжёлыми каплями.

Кап… кап… кап…

С каждой каплей лицо Цзян Яньли менялось. Кожа серела, губы синели, из раны потянулись чёрные нити. Глаза открылись — пустые, заполненные тьмой.

— А-Сянь… — прошептала она хриплым чужим голосом. — Почему ты не защитил меня?

Она шагнула ближе. Ледяные пальцы, липкие от крови, коснулись его щеки. Холод проник прямо в душу.

— Ты обещал, что будешь осторожен. Обещал, что не оставишь меня одну. А теперь я умерла из-за тебя. Мой сын никогда не вспомнит моего лица, потому что я спасла тебя.

Её лицо приблизилось вплотную. Он чувствовал запах крови и тлена, но голос её был спокойным, почти ласковым:

— Знаешь, что самое страшное, А-Сянь? Ты живешь дальше. Каждый раз, когда ты улыбаешься… Я умираю снова…

Её пальцы сжались на его шее.

— Каждый раз, когда ты позволяешь себе забыть… Меч снова входит в моё горло…

Она снова улыбнулась той самой улыбкой, которую он помнил с детства.

— Стоило ли оно того, А-Сянь?

Мир закружился. Вэй Усянь падал в бездну, а она стояла наверху и смотрела вниз с бесконечной грустью и укором.

— Ты должен помнить, А-Сянь…

Вэй Усянь проснулся с криком, застрявшим в горле. Он тяжело дышал, жадно хватая ртом воздух. Волосы слиплись от пота, рубашка промокла насквозь. Сев на кровати, он обхватил себя руками, пытаясь унять сильную дрожь.

— Шицзе… — прошептал он в темноту.

Сердце колотилось где-то в горле. Холодок в груди пульсировал в такт ударам. До рассвета было ещё очень далеко.

Вэй Усянь не знал, сколько времени просидел неподвижно, глядя в одну точку. В голове снова и снова звучал её голос: «Стоило ли оно того, А-Сянь?». Наконец он встал, подошёл к окну и распахнул створку. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Он вдохнул его полной грудью. Сердце постепенно успокаивалось, но дрожь в теле не проходила.

Ночь тянулась бесконечно. Вэй Усянь то ходил кругами по маленькой комнате, то садился на кровать, крепко сжимая в пальцах Чэньцин. Под утро он всё-таки задремал, сидя и привалившись спиной к стене. Сон был коротким и тревожным.

Когда первые лучи солнца коснулись его лица, Вэй Усянь открыл глаза.

«Ты должен помнить, А-Сянь…»

«Я помню. Никогда не забывал» — мысленно ответил он сестре.

Чувство вины не было для него новым. Оно жило в нём всегда — привычное, как старый шрам. Но теперь оно проснулось с новой силой, словно кто-то провёл острым ножом по давно зажившей ране, рассекая плоть до самой кости.

Он умылся холодной водой, оделся и спустился вниз. Хозяин постоялого двора — пожилой мужчина с седой косичкой — молча поставил перед ним миску рисовой каши и чай. Еда казалась совершенно безвкусной, но Вэй Усянь заставил себя есть.

Расплатившись, он вышел на улицу и побрёл по узким улочкам Гусу как в тумане, почти ничего не замечая вокруг. Зайдя в чайную на берегу канала, он заказал сосуд «Улыбки Императора», сел у окна и стал смотреть на медленно плывущие по воде лодки.

«Каждый раз, когда я позволяю себе быть счастливым, она умирает снова».

Слова из сна жгли, как раскалённое железо. Вина поднялась тяжёлой волной, перехватив дыхание. Перед глазами вновь возникло её бледное лицо, кровь на белом платье и ласковая, бесконечно грустная улыбка.

«Стоило ли оно того, А-Сянь?».

Он не ответил. Ни вслух, ни про себя. Стоило. Не стоило. Какая теперь