Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

Однажды, отъехав довольно далеко от дома, я очутился в совершенно пустынной и глухой местности и только к вечеру добрался до какого-то „двора“. „Двор“ стоял особняком; все постройки были солидные; все обличало достаток и порядок. На дворе виднелось еще несколько хозяйственных строений, также хорошо выведенных; стены были обшиты досками, окрашены; трубы были чисто выбелены; у крыльца одного из жилых строений светилась галерея с частыми окнами... Лошадь моя стала приуставать: нужен был роздых, и я решился переночевать здесь. С этой целью я направился к тому из строений, в котором, я предполагал, жил сам хозяин. На просьбу о ночлеге отказа, конечно, не было. Я внес свои вещи в комнату.

По входе мое внимание сразу остановилось на хозяине. Все домашние ходили около него, как-то особенно тихо, с какими-то особыми предосторожностями, словно около покойника. Даже на лицах младших членов семьи не было заметно детской веселости и живости, — а от них-то и бывает тепло и уютно, особенно в эту пору, когда все, покончив с дневным трудом, сбросив заботы вместе с будничным кафтаном, дают отдых измученным мускулам и усталым нервам. Здесь, напротив, все разговаривали друг с другом шепотом, как будто пугаясь и этих звуков, и боязливо осматривались по сторонам.

Хозяин — средних лет, здоровый, худощавый. Он сидел, нагнувшись, на скамье и опираясь локтями на колена. Иногда он опускал все лицо, иногда только лоб в крепко сжатые ладони и, казалось, был погружен в самые тяжелые думы. В глазах его заметен был лихорадочный блеск... Он упорно, насупившись, бесцельно смотрел в одну точку, время от времени тяжело вздыхая. Такое состояние хозяина внушало мне необъяснимый страх. Никто из других семейных, не говоря уже о нем, не подумал обратиться ко мне с обычными расспросами, вызываемыми всяким новым лицом, появляющимся в одиноком дворе. Все это делало мое пребывание здесь неловким и не особенно приятным, иногда становилось просто жутко...

Я напал подозревать, что хозяин болен, что он подавлен болезнью, а это могло отражаться и на остальных семейных. Кроме хозяина, я обратил внимание на девушку, лет 16—17, которую прежде я было и не заметил. Она как будто только проскользнула комнатой, бросив печальный взгляд на всех, а на меня посмотрела с каким-то удивленьем. У девушки были красивые черты лица; на ее бледном, исхудалом личике были заметны следы постоянной печали. Грустный взор и особая медленность движений еще более усиливали это впечатление. Она молча хозяйничала в горенке, бросала изредка взгляд на хозяина и, скользнув мимо, опять исчезала тихо и беззвучно. С любопытством, пристально я следил за ней. Она была красива, стан грациозно сгибался тростинкой при ее каждом движеньи...

Одним словом, на всем, казалось, лежал отпечаток какой-то грустной тайны, и мое любопытство достигало крайнего напряжения. Как ни ломал я головы, не много придумал: хозяин был, верно, болен; девушка — его дочь... ну, и только — все одни голые предположения, и притом ничего не объясняющие...

Я, решился, наконец, приблизиться к хозяину и, во что бы то ни стало, завязать с ним разговор.

— Не больны ли вы? — спросил я, садясь на скамье возле хозяина.

Вопрос как будто удивил его... Он выпрямился и посмотрел мне в упор, не проронив ни одного слова. Потом он обратился к одному из семейных, сидевшему поближе, со взглядом, на котором можно было прочесть: „Разве шла речь о чем-нибудь?!.“

Тот, повидимому, сейчас же понял немой вопрос; он нагнулся к хозяину и громко повторил мой вопрос:

— Гость спрашивает, не больны ли вы?

Глубокий вздох вырвался из груди хозяина; он быстро поднялся и обратился ко мне звучным голосом:

— Пожалуйста, пойдемте со мной!

Проговорив это, он торопливо вышел из комнаты. Я с удивлением последовал за ним. Развлечь, утешить его — было моим искренним желанием.

Хозяин перешел двор и вошел в другой домик. Войдя туда, я увидел странную картину. В обширных, хорошо обставленных комнатах царствовала гробовая тишина; все стояло в безукоризненном порядке на своих местах, но поражало своей безжизненностью, как будто давно живая душа здесь не делала ни одного шага. На окнах стояло много горшков с цветами, но полуувядшими, полузасохшими. Ясно, они давно были лишены всякого ухода; им предоставлено было жить и умереть своими силами, и они едва-едва тянули свое чахлое существование. Даже на миртах не было признаков зелени, розы совсем пожелтели, а бальзамины посохли. Иссохшие, они напрасно протягивали свои головки к свету... Только плющ и пеляргония еще держались... Первый полз по стенам, как будто стремясь найти какое-нибудь отверстие и бежать, бежать прочь... Пеляргония казалась совершенно равнодушной — есть ли у ней влага в земле или нет, — и держалась крепко. Простите — мне всегда кажется, что растения также радуются и страдают, также стараются размышлять и чувствовать, как и другие существа — живые.

Теперь у меня явилось довольно досуга для наблюдений. Хозяин сидел опять молча, угрюмо и бесцельно глядел вперед... Вдруг из соседней комнаты раздался детский крик. Хозяин вздрогнул, как будто ужаленный. Он быстро подошел к двери, отворил ее, — там сидела прежде виденная мною девушка и укачивала в колыбельке маленького ребенка. Ребенок скоро замолк, и хозяин, притворив дверь, возвратился к прежнему месту и к прежнему положению.

„Боже мой, думалось мне, неужели преступление, позор уже успели наложить свою грязную руку на это, повидимому, столь чистое, девственное создание, полное такой прелести... а это отец — он грустит, он подавлен позором семьи!.. Отсюда-то общая печаль, общая угнетенность. — Все это, как молния, промелькнуло в моей голове. — Нет, все-таки нет; не может быть, невозможно, чтобы такое чистое, невинное создание Господа было поражено несчастьем позора! В ее чертах нет и тени следов, оставляемых пороком на лицах своих жертв... Прочь, отвратительные, гнусные мысли! Зачем вы мелькаете без зова в моем воображеньи?.. Ну, а если эта молодая женщина... жена хозяина?.. Нет, нет! Тоже не может быть!.. Сходство ее с хозяином бросалось в глаза при первом взгляде. Сходства не много, но оно было. Нет — это отец и дочь... Все эти предположения роились во мне и страшно дразнили любопытство... Я подошел к хозяину, взял его за руки и говорю:

— А вы все-таки нездоровы?..

— Болен, болен!.. Да я очень