Загубленная жизнь или Исповедь пьяницы. Рассказ из жизни финских крестьян - Пиетари Пяйвяринта

вздрогнула, пошатнулась и отступила на шаг назад. Ступила еще шаг, схватившись за ручку дивана, и, упираясь, опустилась на него. Она не ответила мне ни слова; она молча продолжала сидеть на одном месте, бледная, как полотно, тяжело дыша. Я видел, что ее ранил, и еще обрадовался, что в моей руке оказался хороший козырь для игры в будущем. Но я не понимал, что рана эта была смертельна; я не понимал, что она была нанесена нежному, любящему, кроткому, терпеливому, но уважающему себя созданью. Весь вечер мы более об этом не разговаривали; не поминали и следующий вечер. Мы продолжали вести прежний образ жизни. Когда мне случалось возвращаться домой пьяным, я не слыхал от жены уже ни одного упрека. Молча, кротко несла она свое горе в своем сердце, а я радовался, что ее победил и мог уже беспрепятственно жить, как хотелось... Но здоровье жены с каждым днем делалось все хуже и хуже... Она становилась бледнее и бледнее и, видимо, чахла, почти не ела и плохо спала... Часто спрашивал я у ней, что с ней; она отвечала:

— Вылечить меня ты не сможешь!

Я любил ее попрежнему... я страдал за нее, но не догадывался о настоящей причине. Казалось, все у нас в доме было хорошо; жена больше не упрекала меня за пьянство; дом был полной чашей; денег было много; в помощь жене я нанял служанку; хозяйство шло хорошо, но ничего ее не радовало; ничто не вызывало на ее лице улыбки. Прошел год; в это время родился и успел умереть ребенок; когда жена встала с постели и немного оправилась от родов, я серьезно стал заботиться об ее здоровье. Меня начинала тревожить мысль, что она меня оставит навсегда. Однажды я спрашиваю ее, чем она больна? В ответ она взяла мою руку, прижала ее к своему сердцу и сказала:

— Вот здесь больно, в сердце!

Я предложил отправиться к доктору и посоветоваться.

— Нет, никто уж не поможет! — ответила жена печально.

Мы все-таки поехали в город и отправились к лучшему доктору; он осматривал жену внимательно, очень долго; потом принял на себя глубоко озабоченный вид, вынул свою табакерку, повертел ее в руках и погрузился в размышления. Подумав таким образом довольно долго, он поднял голову и, приняв решительный тон, сказал:

— Да, болезнь довольно опасная и вылечить ее человеческими средствами нельзя... болезнь в сердце!

Он прописал какое-то лекарство, которое Керту начала принимать, но от него пользы не было. Истощение усиливалось; болезнь шла медленными, но верными шагами. Таковы всегда раны сердца. Она опять родила мальчика, но и он умер вскоре после родов, как и два предшествовавшие. Когда я горевал об этом, жена сказала:

— Ты, батюшка, не надейся, чтобы мои дети были теперь крепки и могли жить!..

Еще раз она встала с постели, но здоровой она больше не была.

Теперь случилось, что мать Керту заболела. Керту, сама больная, ухаживала за ней с трогательным самоотвержением: день и ночь сидела у ее кровати; нельзя было уговорить ее поберечь себя. Старуха умерла: Керту горько ее оплакивала. Собственное ее здоровье меня тревожило все сильнее и сильнее. Однажды я подслушал, как она прошептала про себя: „О, матушка, ты нашла покой; скоро за тобой пойдет и твоя бедная, униженная Керту!“

Эти слова ударили меня, как громом. Только теперь я понял, что значит „болезнь в сердце“, „тут — в сердце“.

Кто же ранил это сердце? — спрашивал я себя, и все осветилось предо мною, — это я ранил ее сердце! Я своей подлой грубой жизнью уничтожил самый дорогой цветок, какой только вышел из рук Господа...

„Твоя бедная Керту“. „Тут рана в сердце!“ слышалось мне. Эти слова молотом били о мое черствое и окаменелое сердце. Уже когда я сватался, Керту мне говорила: „Дом Керту беден, она сама еще беднее; она тебе не пара!“ Тогда я не презирал ее; тогда ее бедность для меня ничего не значила: все, что я требовал — любви, невинности, красоты, — она все принесла с собой и все в таком изобилии. А потом я не оценил всего этого, как бы следовало. Своим пьянством я нанес первую рану этому чистому сердцу, которое потом долго и честно боролось за мое счастье, само обливаясь кровью. А этот бессердечный упрек в голодном рте? Теперь один такой рот: ее мать — уже ушел из дома, а если уйдет и еще другой рот — бедная Керту! О, неужели она падет жертвой моей дикой грубости? Да, я понял, что именно в тот раз, после бессмысленно вырвавшегося у меня упрека, она сказала: „тут, в сердце...“ „твоя бедная Керту!“.

Только теперь я стал понимать, что я сделал, чего я могу лишиться, и целый ад поднялся в моей душе. Когда я в первый раз понял все это, я помню, мы были с Керту вдвоем в комнате. Она лежала на своей постели, в полудремоте, бледная; сил было на столько, чтобы только заставлять теплиться жизнь. Я сидел у столика и старался читать про себя, но это не удавалось. Передо мною неотступно мелькал скорбный лик моей жены. Я положил книгу в сторону и стал рассматривать дорогие черты моей угасающей подруги. Она лежала передо мной с своей безропотной кротостью, с печатью невинной жертвы на лице. Я не мог выносить дальше; я нагнулся над ней бессознательно и проговорил тихо:

— Ты не должна умирать, Керту, я не могу жить без тебя!..

Она в полузабытье расслышала мои слова и широко раскрыла глаза, почти потухшие. Увидя меня нагнувшимся, она опять закрыла их; на губах ее мелькнула горькая улыбка; она подала мне свою исхудалую руку, тихо пожала мою. Никто из нас не проронил ни слова. Это бледное лицо, прозрачная от худобы рука, следы страдания на лице; это тихое пожатие, полное любви, печальный взгляд полузакрытых глаз — все это подняло во мне многое, многое. Мне хотелось упасть перед нею на колена, высказать все, вымолить прощенье... Ну, а стыд?!. Что сказали бы в деревне, что Матти Понтель поглупел, расплакался бабой!?. И так мы оба несли свой крест молча, а она была уже на краю могилы...

Пока возможно, я скрывал свое горе; но это скоро оказалось невозможно — я был не в силах скрывать!..

Как-то раз мы остались вдвоем... Жена моя была в прежнем состоянии. Я взял ее руку и хотел начать разговор; но слезы душили