Проделка в Эрмитаже - Александр Давидович Бренер

В центре Парижа,

К Сене поближе,

В тени Notre-Dame

Я видел Madame.

Возраст – неясен,

Прищур – опасен,

В накидку шуба,

И скалит зубы.

Под шубой прелой —

Голое тело.

И ступни тоже

В своей лишь коже.

Зимой и летом

На месте этом

Стоит, как древо —

Ни вправо, ни влево.

Вокруг – туристы,

Бомжи, букинисты,

Жандармы тоже,

И прочие рожи.

Собаки, урки,

В тужурках турки,

Бабёнки в гриме —

Все мимо, мимо.

Она же – в мехе,

Пупок в прорехе —

Стоит все там же,

Не емши, не спамши.

Как это странно…

Но раз утром ранo

Некий японец

Ей кинул червонец.

Денек был светел.

Я сам свидетель:

Деньги упали,

Но их не взяли.

Вздрогнула шуба,

И этак негрубо,

Но – хоть охай, хоть ахай —

«Да пошел ты на хуй!» —

Донеслось до химер.

Я и сам, старый хер,

Это слыхал

И вам передал.

Вот вошел я в галерею

И давай орать скорее:

«Хватит ждать вам тут Годо!

Подавайте мне бордо!»

Всполошилась галерея.

Гнать меня хотели в шею.

Но застрял я в их дверях,

Как Синдбад в семи морях.

Так в преддверьи галереи

И сижу я, свирепея,

А вокруг холсты висят

Словно декабристы – в ряд.

Неужели в галерее

Я в итоге околею?

Или мне поможет Бог,

Как Артюру он помог?

Я ношу громадные ботинки —

Специально, чтобы было плохо.

Я хожу по меловой тропинке

Шаркающим шагом скомороха.

У меня дурацкие замашки:

Я говно люблю, как кот – сметану,

Потому что милые какашки

Отрицают лживую осанну.

Какать я дерзаю при народе,

Чтоб народ и сам стал посмелее,

Это для меня в каком-то роде

То же, что огнём рыгать на Змея.

Бубен я ношу в своей котомке

И пляшу на ярмарках вприсядку,

Но купцы от песен моих громких

Убегают к черту без оглядки.

Розами я бью вельмож по роже.

Роза – это нежное растенье,

Но когда шипами вам по роже —

Станете совсем иного мненья.

Я порой бываю очень смелым,

А порой – плакучая мимоза.

И любой придурок между делом

Может в сердце мне вогнать занозу.

Я глубокие читаю книжки,

Но люблю в них только анекдоты

И бегу на улицу вприпрыжку

Их использовать как антидоты.

Я хочу быть вишенкою в тесте,

Я хочу быть косточкою в горле,

Я боюсь расстрелян быть на месте,

Я хочу, чтоб в пыль меня растерли.

Голова седа, а чувством зелен,

И стишки пишу, как ловят блошек.

Только я не очень-то уверен,

Что они кусают вас, как кошек.

Я такой же, как природа

В век озоновых прорех, —

Я урод, но у урода

Тоже должен быть успех.

Я к художнику Тишкову

Вдруг вхожу на вернисаж

И вакхически-сурово

Начинаю эпатаж.

Все художники продажны,

И Тишков таков, как все, —

С коллекционером важным

Он стоит во всей красе.

Я кричу: «Привет, миляга!

Ты в Париже? Тыща лет!»

Побледнел он, как бумага,

Пожелтел он, как паркет.

Но, желая скрыть смятенье,

Принимает бодрый вид:

«Ба! Какое совпаденье!

Слышь, в Москве ты не забыт.

Лишь недавно вспоминали

За общественным столом,

Лишь недавно обсуждали,

Заедая пирогом.

Ты – легенда! Ты – треножник!

Ты – весталка! Ты – пиит!

Ты у Вечности заложник!

Ты почти что Вечный жид!»

Коллекционеру тоже

Про меня забормотал:

«Он – легенда! Он тревожил…

Он будил… Он возбуждал…»

Тут меня так и подмыло.

Тут я весело кричу:

«То, что было, – мылом смыло!

Я сейчас блудить хочу!»

И немедленно с Варварой

Начинаю танцевать.

Полюбуйтесь нашей парой:

Сутенёр и девка-блядь!

Приложившись к самовару

Днем на площади Конкорд,

Пляшет бешено Варвара

Среди выставочных морд.

Вот она уж поясницей

Стала нагло сотрясать,

Вот она уж ягодицей

Голой начала играть…

Тут Тишков, попятясь раком,

В толще публики исчез.

Коллекционер, однако,

Все еще был где-то здесь.

Молвит он: «А где ж легенда,

Что Тишков мне обещал?

Бунин, кажется, в Сорренто

С Верой тоже так плясал».

От такого эрудита

Дух взбрыкнул во мне, как конь,

И, решив сыграть открыто,

Обосрался я в ладонь.

Обосрался, обосрался,

Обосрался как всегда!

Как младенец опростался,

Как падучая звезда.

И,