Тунка - Денис Владимирович Гербер

© Гербер Д.В., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

* * *

Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест полунощницы, не перезвон крестного хода, – бьют непрерывный тревожный набат. По освещённому факелами двору острога суматошно бегают люди. Кажется, что служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, понимаешь: действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.

Из казёнки со свинцом вытащили ядра и несут внутрь северной башни-избы, где отсутствуют бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стоят на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек направлены вниз. Про орудия словно забыли.

Горит чан со смолою. Горит слабо, ничего не освещая. Подле него нет дежурного, лишь подбегающие казаки запаливают факела. Наполнена водой огромная бочка рядом с колодцем, предназначенная для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускают.

Казаки закрывают ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только сейчас тянут большую, хотя надо бы наоборот, иначе засов встанет не так.

Справа и слева от проездной башни громоздятся обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.

Не весть бог на кого орёт десятник с факелом в руке. Лицо у десятника кумачовое; кажется, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, тверда, как корневище. Мимо катят бочки, тащат на спинах тюки, волокут какой-то ящик, похожий на гроб.

Зачем-то затопили печку в тёплой караулке. Такое делают лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивается август. Установили дополнительные лестницы к нагородням на крышах хозяйственных построек. Но наверх без приказа никто не взбирается. Пустуют и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестится коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядит то на сруб часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.

– Един за единого! – надрывается десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!

Около казачьей управы стоят трое, двое – в подрясниках, один в распахнутой белой рубахе. Они спорят, чьё нападение в остроге отбивают, и никак не могут договориться. Хватают друг дружку за одежду, за руки, едва ли не пускают в ход кулаки. Наконец, одному из священников удаётся остановить спор.

– Какое нападение? Угомонитесь! – кричит он. – Я со слободки бежал – вокруг никого.

Тут и второй священник приходит в себя. Обращается к мужику в распахнутой белой рубашке:

– И вправду, Андрей Данилович! Нет никакого нападения, лишь морок дьявольский. Остановить всё это нужно. И на молитву вместе вставать!

Убить Тыкульчу… – такая идея приходила к Вэрдэ и раньше, но сейчас она казалась как никогда свежей и заманчивой. Исчезнет Тыкульча – и с ним исчезнут унижения, насмешки, обиды. Вся жизнь переменится к лучшему. Вэрдэ осмотрел дядьку: его грудь, обтянутую ровдугой с завязками и украшением из бахромы, расшитый конским волосом пояс и висящие на нём ножны. Он мог бы легко выхватить нож. Костяная рукоятка сама просилась в ладонь.

– Чего там делал? – спросил Тыкульча. Ухмылка искажала его большие потрескавшиеся губы. С правой стороны рта торчал жёлтый клык – неизменный повод для женских шуточек.

– Ничего, просто гулял, – ответил Вэрдэ.

Тыкульча с пренебрежением оглядел мальчишку, задержал взгляд на его неплотно сжатой правой ладошке. Ухмылка переползла на другую сторону рта, в этот раз обнажив зияющую меж зубами дыру.

– Почему так далеко убежал? Я же велел оставаться рядом.

Вэрдэ не ответил. Он стоял спиной к сосновому выворотню, напоминающему распахнутую в зевке пасть и тяжело дышал. Появление Тыкульчи немного испугало его. Взволнованно билось сердце, и почти в такт с его биением мягко и нежно трепыхалось в правом кулаке.

– Пойдём, дулбун[1], – сказал Тыкульча. – Кажется, уже всё решили.

Они отошли от поваленной сосны и зашагали по оленьей тропке. По правую руку тянулись травянистые кочки вперемежку с лужами, слева рос смешанный и какой-то неустроенный лес. Высоченные дерева в нём соседствовали с подростом, полянки и прогалины заросли кустами жимолости, а кое-где лежали большие круглые камни, будто бы прикатившиеся с гор. Узловатые щупальца корней, пересекая тропинку, тянулись от леса к болоту. Они не боялись ни оленьих копыт, ни ног человека.

Вэрдэ любил это место. И неизменно приходил сюда, когда стойбище располагалось неподалёку. Тропа делила мир на две части. Сделаешь шаг в одну сторону – окажешься в царстве стрекоз и лягушек. Ступишь в другую – деревья окружат, укутают прохладой. Никто не обращал внимания на границу между мирами, а Вэрдэ она казалась явственной и важной. Граница вселяла уверенность, что оба мира ему подвластны; он не подчиняется ни законам леса, ни законам болота – живёт по собственным правилам.

После этого случившегося три года назад открытия Вэрдэ обнаружил и другие незамеченные людьми границы. Он безошибочно определял момент полдня, когда хозяйка неба Делача пересаживается с коня на собаку, или день, когда сила духов холода окончательно иссякает и начинается весна. Главной же границей, что он для себя открыл, оказалось мгновение, предшествующее пробуждению. Поначалу линия между сном и явью была не толще паутинки, затем её удалось расширить, укрепить. Балансируя на ней, Вэрдэ ощущал переполняющую его силу. В эти мгновения грезилось, будто тело распухает до чудовищных размеров, а всё необъятное мироздание становится хрупким и беззащитным существом – лягушонком, зажатым в кулаке.

Тыкульча шёл молча. Наполовину седые волосы, собранные в пучок кожаной полоской-лэтэкэ, двигались от одной лопатки к другой. Вэрдэ снова подумал: «Не вонзить ли в эту спину нож?» Желание становилось навязчивым… Он перевёл мысли на собрание. Сегодня жизнь переменится и без убийства Тыкульчи. Старейшины дадут второе имя. Какое оно будет – не всё ли равно? Главное, взрослое, настоящее. А старое отпадёт, как иссохший листок от ветки, и забудут про него. Хорошо, если б забыли.

Тропа обогнула берёзовую рощу, и показалось стойбище – одиннадцать островерхих чумов с тянущимися в небо