Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

– А знаете, Олег, какие ассоциации вызывает этот плакат? – Олег недоуменно промолчал, и Дмитрий Николаевич сам ответил: – Вспоминается песня Александрова «Священная война». Да-да, именно она. Это – как набатный колокол.

Олег ничего не ответил, он не сразу уловил смысл сказанного, а Дмитрий Николаевич уже продолжал ранее оборванную мысль:

– После войны многие города придется строить заново. А ведь вы, Олег, мечтали о комплексной застройке. Я помню ваш проект нового города. Фантастика, но дерзкая и красивая. Это хорошо. У нас, Олег Борисович, родилась новая, советская архитектура. Новый зодчий появился, которому предстоит строить новые города. И Москву в том числе. Новую Москву. Наша профессия сугубо мирная. Зодчий – это, как бы вам сказать, символ мира, что ли… Перед самым началом войны я отдыхал в санатории Барвиха вместе с Алексеем Толстым. Алексей Николаевич – человек интересный, увлекательный собеседник и неутомимый спорщик, умный и находчивый. Однажды мы заспорили, что древнее – искусство или архитектура? Я утверждал, что конечно же архитектура. Потому как сначала появился зодчий, а уж потом художник. Ведь что человеку прежде всего нужно? Пища и кров. Архитектура – она когда появилась? Как только человек вылез из пещеры и стал строить примитивную хижину. Алексей Николаевич перебил меня и как будто подхватил мою мысль: «Совершенно верно, – говорит, – зодчий появился, как только человек вышел из пещеры. А художник еще в пещере на глиняных стенах делал рисунки. До появления архитектора. Но вы, говорит, правы: человеку сначала нужна крыша над головой, а уж затем – зрелище».

На углу улицы Горького и Охотного они встретили художника Павла Корина, который в эти тревожные дни также работал в «ведомстве» главного архитектора Москвы. Корин шел из Большого театра, где производил реставрационные работы. Павел Дмитриевич был чем-то очень похож на Дмитрия Николаевича, и не только статью, коренастой осанкой. Было что-то неуловимое, внутреннее, что роднило их. Сам незаурядный живописец, Дмитрий Николаевич высоко ценил художника Павла Корина, преклонялся перед его могучим талантом. Корин же видел в Дмитрии Николаевиче большого зодчего, восхищался его неутомимой энергией. Из построенных им зданий ему больше всех нравился Концертный зал имени Чайковского. Тепло поздоровавшись, Дмитрий Николаевич заговорил первым:

– Вот провожаю Олега на фронт. Так сказать, прощальная прогулка по Москве. Человеку завтра в бой, а мы вот рассуждаем о том, какие здания будем строить после победы. Нелогично?

– Нет, почему же, – ответил Корин, и ясные глаза его лучились любопытством. – Это даже очень интересно. Я слышал, что рано или поздно, а и к нам, в Москву, придут заокеанские небоскребы. Что вы на это скажете?

– Зачем заокеанские? – Дмитрий Николаевич резко тряхнул крупной головой. – Мы свои построим, в нашем стиле. Бетонные глыбы нам ни к чему. У нас есть свой, национальный стиль зодчества, есть великолепные образцы. Тот же Кремль с его островерхими шатрами башен – образец национального стиля. Я представляю себе Москву завтрашнего дня, где вместо сорока сороков с крестами будут возвышаться пики наших многоэтажных зданий. Только вот Олег со мной не согласен, – с подначкой усмехнулся он в сторону молчаливого Остапова.

Олег не отозвался. Лицо его было сосредоточенным, отрешенно-задумчивым, но не грустным, а, напротив, каким-то просветленным. Дмитрий Николаевич не уловил этой просветленности и сказал невпопад:

– Что вы такой задумчивый? Мысленно вы уже там, на фронте, мосты взрываете?

– Нет, Дмитрий Николаевич… Я сейчас думал о другом.

– О чем же, если не секрет? – быстро спросил Дмитрий Николаевич.

– Враг у порога, над нами смертельная опасность, а мы спокойно рассуждаем о завтрашнем дне, как будто этот день гарантирован всевышним.

– А вы не считаете, что он… гарантирован? – стремительно спросил Дмитрий Николаевич, и в низком голосе его прозвучало нечто настойчивое и резкое, что смутило Олега.

– Нет, не считаю, – конфузясь, ответил Остапов и густо покраснел. – Но некоторые сомневаются и бегут из Москвы на восток.

– Некоторые не в счет, – резко и почти с раздражением отозвался Дмитрий Николаевич. – И потом, надо разобраться: бегут – это одно, а эвакуируются – совсем другое. Вот Павел Дмитриевич не уехал. И напрасно. Вам бы надо уехать непременно. Талантливых людей надо беречь. Мы всех академиков-зодчих эвакуировали.

– Разве? – поднял ясные глаза Корин. – А я вчера на улице встретил Алексея Викторовича Щусева. Насколько я помню, он академик архитектуры.

– Отказался, – ответил Дмитрий Николаевич. – Заупрямился старик. Что с ним поделаешь – таков уж он есть. На днях я тоже встретил его, но не на улице, на крыше дома. Представьте себе: утречком, вижу, сидит на крыше человек с палитрой в руках. Перед ним этюдник. А на голове – кастрюля. Да-да, обыкновенная кухонная кастрюля. Присмотрелся – да это ж Алексей Викторович! Спрашиваю: «Что вы там делаете в такую рань?» Отвечает: «Решил рассвет над военной Москвой написать. С аэростатами, знаете ли, эффектно получается». – «А на голове что у вас? Никак, кастрюля?» – «Она самая, вместо каски. Осколки, знаете ли, падают от зенитных снарядов. А так, говорят, безопасней». Я ему опять: уезжать, говорю, вам из Москвы надобно. А он мне: «Соглашусь при одном условии – если и детища мои со мной вместе эвакуируете: Мавзолей, гостиницу „Москва“, Казанский вокзал. А без них я никуда не поеду». Вот он каков – Алексей Викторович. Учитель мой.

– И не он один таков, – заметил Корин. – Многие художники отказались покинуть Москву.

– Музыканты тоже, – вставил Олег, вспомнив, что сегодня он идет на концерт. – Голованов, например.

Возле Дома Союзов они расстались. Здесь Олег назначил встречу своей жене: перед уходом на фронт они решили побывать на концерте симфонической музыки. Многие театры в это время уже эвакуировались из Москвы, но большой симфонический оркестр, руководимый Николаем Семеновичем Головановым, продолжал давать концерты. Провести последний вечер перед уходом на фронт в Колонном зале предложил Олег, и Варя охотно согласилась. Она не принадлежала к категории меломанов, на симфонических концертах прежде не бывала, но, как и миллионы обыкновенных людей, не лишенных начисто слуха, воспринимала музыку с удовольствием, без внешних восторгов, особенно песню, хотя сама пела редко, почему-то стесняясь.

В рабочей семье Макаровых не было музыкально одаренных людей. Репродуктор, появившийся в их квартире с незапамятных для Вари времен, заменял им и эстраду, и концертный зал, и даже театр.

Иное дело – Олег. Он учился в музыкальной школе, родители видели в нем будущего композитора, а он вместо консерватории поступил в архитектурный и после окончания института редко садился за старый рояль, который занимал третью часть их комнаты в коммунальной квартире бывшего купеческого