Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Какая красота, какой чудный город! Но, если мы будем сидеть сложа руки, через несколько лет от него ничего не останется. Его разрушат точно так же, как разрушили Аддис-Абебу, как гитлеровские пушки и самолеты громят сейчас сердце Испании — Мадрид. И среди развалин будут рыскать стаи крыс, обгладывая кости заживо погребенных. Может, и мои, может, и твои, Анатол. А в каком-нибудь далеком, еще не разрушенном городе двое молодых людей, точно так же, как сегодня мы с тобой, будут рассуждать о гуманизме, пытаясь решить, что важнее: дезинфекция разрушенных городов или устранение причины всех зол и несчастий — коричневой чумы фашизма. Они будут спорить, не смогут прийти к согласию, опустят руки, предадутся безделью, пока сами не окажутся под градом бомб, под развалинами города...

Наступило молчание. Борис все еще стоял у окна, любуясь городом. Его большие, тяжелые руки, сжатые в кулаки, лежали на белом подоконнике. На них отчетливо темнели пятна ожогов, оставленные сварочным аппаратом. Широкая спина закрывала собою почти все окно.

Я тоже встал и по-дружески положил ему руку на плечо.

— Борис, ты несправедлив ко мне. Я совсем не собираюсь сидеть сложа руки. Да я просто не смогу после всего того, что перенес. У тебя есть связи, есть опыт. Скажи, что нужно делать? Чем я могу помочь?

Борис обернулся и посмотрел на меня в упор.

— Едем сражаться в Испанию. Там сейчас решается судьба Европы. Едем в Испанию, Анатол!

— Кто же меня туда пустит! Против меня начато дело. Мне запрещено выезжать даже за пределы города. Я должен регистрироваться в полиции. Меня будут судить...

— Потому-то и зову тебя в Испанию. Лучше бороться с оружием в руках, чем пять или шесть лет прозябать на каторге.

— А сам ты едешь?

— Да, — тихо сказал Борис. — Партия разрешила, я еду. Если хочешь...

— И Гита? — спросил я.

— Ей там не место! — прямо ответил Борис. — Она славная девушка, но...

— Договаривай. Что ты хотел сказать?

Борис смутился.

— Там нужны бойцы, — помолчав, произнес он. — Разумеется, если она пожелает... Медики тоже нужны.

Только теперь мне пришло в голову, что Гита никуда не может уехать. О том, что Гита ждет ребенка, мне не хотелось рассказывать Борису. Имею ли я право оставить ее в таком положении?

— Ну, что ты решил? — спросил Борис.

— Пока ничего. Я должен посоветоваться.

— Она разумная девушка, она поймет.

— Нет, Борис, все гораздо сложнее.

— Хорошо, посоветуйся, реши. Но времени мало. Недели достаточно?

— Достаточно нескольких дней.

— Хорошо. Придешь ко мне.

— Где ты сейчас работаешь?

— В центре. Перекладываем главную трамвайную линию. Как увидишь ночью над крышами зеленоватые вспышки света, знай, это мы — сварщики трамвайных путей.

— Я разыщу тебя.

— Ну, ладно, пойду, — сказал Борис и достал из внутреннего кармана пиджака небольшой сверток. — Вот тебе французский журнал. Номер посвящен событиям в Испании. Прочитаешь — вернешь. До свиданья!

Я взял журнал, мы простились. Потом долго было слышно, как топали его большие тяжелые ноги по ступенькам ветхой лестницы. Я наблюдал за ним из окна. Борис шел по направлению к каналу, задумчиво склонив свою светлую голову, слегка раскачивая широкие плечи и засунув кулачищи в карманы летнего пальто. Из кафе на Бастионной горке доносились звуки грустного вальса. По каналу плавали лебеди и разноцветные лодочки. На горбатом мостике, облокотившись о перила, стоял парень. Не отрываясь, он глядел на воду. Борис поздоровался с ним, и скоро они скрылись за густой зеленью.

Левый французский журнал «Регард», который оставил мне Борис, вероятно, попал в Латвию окольными, тайными путями. С каждой его страницы глядела измученная в борьбе Испания. Республиканцы в окопах. Фашисты бомбят Мадрид. Мать прижимает к груди убитого ребенка, посылая проклятия фашистским стервятникам. Бои на подступах к Мадриду — Каса-дель-Кампо. Интернациональные бригады. Добровольцы со всех континентов спешат на помощь республике. Оратор страстно призывает народ встать на защиту Мадрида.

Но пасаран! Пасаремос!..

Все виденное глубоко запало мне в душу. Теперь я понимал воодушевление Бориса. Я стал бредить Испанией. До сих пор я думал лишь о себе, о своем будущем. Теперь эти мысли казались мне мелкими, ничтожными по сравнению с тем, что происходит в мире. Впервые в жизни я переживал страдания и муки далекого, чужого мне народа, и переживал сильнее, чем свои собственные. В своем воображении я рисовал Испанию живым существом, мужественно поднявшимся на защиту своего очага, своей семьи, свободы и счастья. «Сбросить ярмо фашизма в Испании — дело не только самих испанцев, — читал я крупный заголовок, — а всего прогрессивного человечества...»

«Лучше бороться с оружием в руках, чем пять или шесть лет прозябать на каторге», — пришли на память слова Бориса. Все это так, но как же быть с Гитой? Теперь наши судьбы тесно связаны, и я не мог убежать, уклониться от своей доли забот и обязанностей, которые принесет наш маленький Анатол. Но ведь и Гита строила планы бегства. Может, нам удастся соединить два этих плана? Только что ей делать в Испании с грудным ребенком? И почему я постеснялся рассказать обо всем Борису!

Надо сходить к нему посоветоваться.

Между тем Ган не забыл о своем обещании. В тот же день я обнаружил в клозете неразрезанные берлинские газеты. Они сообщали о поражениях республиканцев в Испании и победах генерала Франко.

В коридоре, как всегда, я столкнулся с бароном.

— Вы нашли газеты? — спросил он меня.

— Спасибо, нашел! — ответил я с учтивым поклоном.

— Только что получил из Берлина новые журналы. Прочту и положу туда же. Теперь вы сами видите, что дни красных в Испании сочтены. Правда, русские хотят вмешаться, но у них ничего не выйдет. Наш флот им не позволит. Фюрер им не позволит. А если фюрер что-то решил, так и будет.

Он токовал, точно глухарь, не замечая моей презрительной усмешки.

— Другого такого фюрера нет и не будет!

— Ну, а дуче, — вставил я, — Муссолини?

— Италия своей конфигурацией похожа на сапог, их дуче тоже сапог, —