Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
Наши лупят из минометов по его переднему краю. Давайте, ребята, давайте, родные, нам туда прорываться, пусть хоть немного, но легче будет.
Еще полчаса. Еще час. Шестьдесят пять метров. Семьдесят. Вон та полукруглая кривая дура, что блестит поодаль, — уже совсем светло — ее тоже видно было с позиции, это уже совсем рядом. Семьдесят пять метров. Или даже семьдесят шесть. Вот только свет уже совсем дневной, и встречный огонь усиливается. Плюется огнем опорник, из-за него лупит невидимая и пока недосягаемая для наших арта. Земля пахнет железом и гарью. Воздух царапает горло, каждый вдох хрипит как последний. Пахнет… Много чем пахнет. Но ничем хорошим.
То и дело близкий разрыв швыряется комьями жесткой сухой земли с торчащими кусками стеблей, проволоки, черт знает чего еще. Неужели здесь когда-то опять будет расти хлеб? Вот здесь, на крови? Вик пока еще не ранен, но кровавый привкус во рту с каждым метром все отчетливее. И еще кислый, и… мерзость, в общем. Зато впереди уже отчетливо видны земляные пятна на грязно-сером бетоне. И темные жерла амбразур, из которых плюются смертью пулеметы. Арта лупит, не останавливаясь, осколки бьют по плечам и спине — но пока только на излете. Где-то глубоко в экипировке таится ладанка, он чувствует ее кожей — она ли бережет? Ангел-хранитель, спаси и сохрани, мне еще дело сделать надо! Делай, ободряет ангел-хранитель прямо внутри головы.
Это, конечно, гул канонады, от которого звенит уже не только в ушах, но и там, в черепе, но ведь должен же быть ангел-хранитель? Потому что дроны, чертовы дроны жужжат, и головы не поднять, чтобы разглядеть, где они, — да и что толку, даже если разглядишь?
Желто-коричневый горб опорника плюется смертью и растет, растет, растет…
Восемьдесят метров. Восемьдесят семь…
В переходе на «Арбатской» у щуплой белобрысой девчонки с гитарой — голосок слабенький, но пела душевно — в ухе болталась странная серьга из сплетенных восьмерки и семерки. Почему восемьдесят семь? Спросить он тогда постеснялся, но обрадовался ужасно: из его окна были видны гаражи, и на одном тоже значилось «87», почему-то решил, что это очень хорошая примета. Что ж, может, и так. Хорошая примета сейчас не помешала бы.
Вот наша арта сменила тональность — сместили точку прицела? Ну…
* * *
07:45–09:14, штурм
Размочаленный обстрелами бруствер вражеского окопа возникает внезапно. Внизу пусто — наша арта обрабатывала вражеский передок все то время, что Вик полз свою стометровку. Нет, не только он, все, но сколько добрались до цели? Не он же один! Ведь добраться — это даже не полдела!
Скатываясь в окоп, он чувствует удар по спине — от плеча к пояснице — наверное, пуля срикошетила: осколок прошел бы в обратном направлении или наперерез. Рефлекторно он замирает на дне окопа, потом вскакивает, не распрямляясь — окоп совсем неглубокий, даже не полупрофиль.
Слева взрыв, потом справа: бойцы атакуют через амбразуры огневые точки врага — РПГ или просто ручными гранатами. Окоп заполняется людьми — своими, чужими, где кто — не сразу поймешь. Это не кино про войну, где все движения отточены и выверены, здесь удары не всегда достигают цели, и даже выстрел в упор ничего не гарантирует.
Свет дня на миг сменяется тенью — перекрытие или щель, от нее ход к огневой точке. Там бой. Кто-то, успев раньше, швыряет вглубь блиндажа гранату, взрыв на миг ослепляет, а звук не слышен. Звуки стали какими-то глухими, словно мир вокруг сорвал голос…
Выстрел — впереди темная фигура в чужом камуфляже оседает, схватившись за живот, роняя старый, еще советский АКМ. Обрывок матерной фразы, несколько очень близких выстрелов… Тупой удар в плечо, но боли нет. Ангел-хранитель пока бережет, но на сколько у него еще хватит сил?
Даже ангелы, наверное, устают…
Рядом кто-то из своих, раненый, а впереди — еще стрелковая позиция. Вик выпускает очередь по мечущимся в глубине теням и хочет уже метнуться вперед, но взрыв отшвыривает его назад, и на какой-то миг он теряет сознание…
Открыть глаза, подняться, сплюнуть грязь пополам со слюной и с небольшой примесью крови — возможно, он все-таки ранен, но боли нет. Контузия? К черту, не до того. На все уходят буквально доли секунды…
Впереди — развороченная взрывом стрелковая ячейка, искореженная арматура, расколотые в щепу доски, щебенка — и на всем кровь, грязь, копоть. Впереди фигура с белой повязкой на рукаве, призывно машет рукой. За гулом канонады не слышно слов, но и без слов ясно: опорник взят.
* * *
09:15–11:00, взял — держи
Деда Вик почти не помнил. Может, тот был пограничником, а может, скучным бухгалтером. В бабушкиной шкатулке лежала медаль «Дети войны». Маленький Вик придумывал, что дед был сыном полка, а иногда — что разведчиком в партизанском отряде. Потом понял, что глупость, в той же шкатулке лежали удостоверение труженика тыла и еще какие-то медали и значки, вроде бы почетные. Почему он тогда не спрашивал? А теперь и спросить-то не у кого… Нет! Шкатулка-то цела, и медали, и документы, и удостоверения. Легче всего расстроенно вздыхать «теперь и спросить не у кого». А это — неправильно. Если вернется, обязательно надо все разузнать, что ему, впервой архивный поиск проводить?
Нет, не если — когда вернется.
Он взглянул на часы. Из той же шкатулки, тоже дедовские. Не какие-нибудь там наградные, обычная «Победа», но совершенно неубиваемая, он их взял, потому что говорили, что электроника за ленточкой долго не живет: РЭБ и прочие такие штуки. Да и нельзя тут гаджетами пользоваться, будь то смартфон или умные часы, их сигналы запросто засечь — и готов прицел для арты или дрона.
Вот и пригодились часы-то. Бабушка рада была бы. Так печально она тогда попросила: «Пожалуйста!» Не про часы — про ладанку. Часы только в руке подержала, взглянула на Вика — и убрала опять в шкатулку. Ладанку он и не снимал — стыдно было. А про часы вспомнил, только когда… собирался. У них и стрелки светятся. То есть в темноте, сейчас-то, считай, день начался.
Девять пятнадцать. Странное время. Вроде и утро, а вроде уже и день. В гимназии как раз в девять пятнадцать заканчивался первый урок. И предстоял еще длинный-предлинный учебный день. Вот как сегодня. Первый урок закончился, а дальше?
Известно, что дальше. Мало взять опорник — его еще удержать