Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Да нешто я не понимаю? – приобиделся, но и одновременно повеселел сопровождающий. – Все, командир, будет чики-пуки – инструкция останется довольной!

Командир удалился в пилотскую кабину. Сопровождающий ослабил ремни на носилках, повернул Витька́ к иллюминатору, обложил спереди и сзади подушками, снова стянул ремни, широко расставив ноги встал у края секции лицом к борту и удовлетворенно сказал:

– Ну, вот, так тебе ловчее будет в оконце смотреть…

Вертолет, между тем, ожил, под усиливающийся рев двигателей завибрировал всем корпусом. Следом заработал и винт, издавая лопастями хлюпающие звуки, словно шлепая ими по невидимой воде. Но вот звуки работающих мотора и винтов слились воедино, вертолет унял дрожь, плавно, почти незаметно оторвался от площадки и, зависнув над землей на несколько секунд, как бы говоря ей «до свидания», стремительно взмыл почти вертикально вверх.

Витек прилип лбом к плексигласу иллюминатора. Земля за бортом с той же скоростью, с какой вертолет набирал высоту, проваливалась вниз, в какие-то бездонные, как чудилось Витьку, глубины. Знакомые улицы, дома на них, сараи, бани, чересполосица огородов, шахтный копер, обогатительная фабрика и административно-бытовой корпус шахты, дом культуры горняков быстро уменьшались в размерах, а сам родной городок, чем выше поднималась винтокрылая машина, тем больше становился похожим на топографический план или крупномасштабную географическую карту. У Витька́, никогда не подымавшегося выше третьего этажа их поселковой школы, захватило дух.

Вскоре вертолет прекратил набор высоты и перешел в горизонтальный полет, оставляя позади островерхие, как шлемы русских богатырей, терриконы шахт, за которыми начались расчерченные лесополосами сочно-зеленые квадраты и прямоугольники полей пшеницы и кукурузы, уходящие к горизонту.

– Ну все, парень, – наклонился к Витьку́ сопровождающий. – Конец фильма! После набора высоты велено привести тебя в прежнее положение.

Сопровождающий сделал это быстро, ловко, как бы играючи, и, похлопав Витька́ по груди, отправился проверить, как там остальные его подопечные.

А у Витька́, да так, что ни вздохнуть, защемило в груди. К нему только теперь со всей больно режущей остротой стало приходить осознание того, что судьба выдернула его зачем-то из родного чернозема, как не доросшую и недозрелую морковку, и понесла обдуваемого чужими ветрами неизвестно куда.

Сопровождающий, обойдя раненых и убедившись, что все, слава богу, в порядке, вернулся к носилкам Витька́ и поинтересовался:

– Ну, как ты?

– Ничего… – отозвался Витек и спросил: – А куда мы летим?

– Пока подальше от войны, в один из тыловых госпиталей. Точнее сказать не могу. Нам, санитарам, ни знать, но говорить тем более о том не положено. Но, думаю, это не конечный пункт твоего маршрута. Скорей, пересадочный. Таких, как ты, очень тяжелых, обычно ближе к столицам отправляют. Там и медицина лучше, и условия. Подлечат хорошенько, реабилитацию пройдешь. Худо-бедно к новой жизни подготовят. А пока на место не прибудем, подремли…

Витек закрыл глаза. «…К новой жизни подготовят…» – отдавались в мозгу эхом слова сопровождающего. Что это будет за жизнь? Силился и никак не мог ее себе представить.

Под ровный шум винтов Витек впал в сонное забытье и вынырнул оттуда, когда внутри кабины воцарилась на короткое время непривычная тишина. Потом, покряхтывая, постанывая, стали подавать признаки жизни раненые. Из летной кабины показались командир с бортмехаником. Засуетился сопровождающий. Раскрылись створки грузового люка, отошла и скользнула вдоль борта сдвижная дверь. На борт поднялись два госпитальных санитара, и выгрузка раненых началась. Она и здесь продолжалась не более десяти минут.

Неподалеку от вертолета Витек увидел санитарный автобус с красным крестом на боку, их поджидавший. А за ним просторное летное поле и несколько больших и малых самолетов на нем. Когда прибывших разместили в салоне, автобус плавно тронулся и покатил от аэродрома к госпиталю, до которого добирались еще чуть ли не час.

«К новой неведомой жизни повез», – невесело подумал Витек и окончательно понял, что обратной дороги ему уже не будет. Разве что найдет его отец, и они вместе придумают, как им жить дальше.

Госпиталь, куда доставил их автобус с аэродрома, для Витька́, да и других эвакуированных вместе с ним, действительно не стал конечным пунктом. Все – и бойцы, и сами медики – звали его «пересыльным». Здесь шла своего рода «сортировка»: распределение по видам и тяжести ранений, по возможностям оказывать соответствующую медпомощь других лечебных заведений. Надолго здесь обычно не задерживались. Груз 300 из районов боевых действий и сопредельных территорий прибывал и прибывал. «Сортировка» работала и днем, и ночью. А с аэродрома доносился, не утихая, гул авиационных моторов. Самолеты и вертолеты то доставляли новые партии раненых и контуженых, то уносили на своем борту «отсортированных» бойцов по их назначению. Немало оставалось и тех, кто задерживался врачами для ликвидации возникших осложнений или проведения новой операции.

Среди последних оказался и Витек. Подготовка к эвакуации, эмоции, связанные с первым в его жизни воздушным перелетом и расставанием с родными местами, обустройство на новом месте – все это так или иначе, словно некая особенная анестезия, отвлекало от плачевного положения, в котором Витек неожиданно оказался, и связанных с ним душевных и физических мук. На новом же месте, в капитальных стенах больничного здания, построенного десятки лет назад, все как бы вернулось на круги своя. Опять стали до слез и зубовного скрежета донимать боли: и фантомные, и совершенно реальные. Особенно в местах ампутации.

Но теперь Витек, несмотря на всю болезненность и неприятность ощущений, относился к ним спокойней. Он уже знал от врачей и более опытных раненых, что послеоперационные боли есть следствие хирургического вмешательства, а травмированные при этом ткани как раз и становятся типичными и неизбежными причинами возникновения болевого синдрома. Слышал и о том, что процесс заживления занимает до полугода, а в тяжелых случаях, да если еще и с осложнениями, бывает, и значительно дольше.

Для Витька́ самым страшным осложнением оставалась гангрена. И риск ее возникновения и развития был большой. Видимо, по этой причине (подстраховаться) Витька́ снова уложили на операционный стол. Что хирурги делали с его и без того истерзанным телом, он, находясь в беспамятстве, не знал. Но когда отходил от наркоза, особенно сильные боли ощущал в культях ног и левого предплечья.

Витек пошевелил уцелевшей правой рукой, потом попробовал локтевой сгиб. Рука работала! И это его как-то сразу успокоило и даже утишило боль. Перед операцией он страшно боялся, что лишат его последней конечности. Обошлось! А боли, веря людям сведущим, со временем утихнут, а потом и вовсе исчезнут. Надо только набраться терпения. И Витек решил