Выстрел - Фёдор Степанович Дудко
Ольга тихо сидит и не спускает с меня глаз. Дмитрик, всегда тихий и скромный Дмитрик, сидит рядом с Ольгой, задумчиво склонив голову.
— Ну, хватит! — говорит Наталка, вставая. — Такое пение не всегда можно услышать. Когда его повторять, очарование теряется, и музыка перестаёт быть музыкой. Хватит! Давайте поиграем во что-нибудь, господа!
В это время входит горничная и тихо что-то говорит Наталке.
— Что? Ко мне?
Девушка снова что-то тихо говорит ей.
— Хорошо. Сейчас выйду, скажи.
И, устроив какую-то игру, на минутку выходит.
Игра не клеится без Наталки, мы ждем её, ждём ещё, а её нет.
Окна открыты в сад, и в холодном, едва уловимом шепоте листьев слышится дыхание осени, а в заснувшем мёртвом покое чёрной ночи — начало умирания природы.
— Ну, куда же Наталка делась? — спрашивает Ольга.
Она зовёт девушку и расспрашивает её.
— Так долго? — удивляется она. — Да за это время можно обо всех делах на свете поговорить.
Мы начинаем играть снова, но игра снова не получается, и Ольга уже собирается сама пойти за Наталкой, когда дверь открывается и она входит. Но какая-то потухшая, притихшая, безжизненная, сосредоточенная Наталка, какая-то совсем не та, какой она всегда бывает.
— Мы не будем играть! — говорит она, садясь.
Я пристально смотрю на неё и не узнаю. Что за внезапная перемена? С кем это и о чём она говорила?
Наталка сидит неподвижно, и её руки остаются лежать так же бессильно на коленях, как она, садясь, их положила.
Я не пытаюсь заговорить с ней. О чём? Вижу, что что-то случилось, и хочу подождать подходящего момента, чтобы встать и уйти.
— Послушайте, — вдруг спрашивает она меня, — а что с тем, кого подстрелили?
Почему она вдруг о нём? Что случилось? Может, он сбежал? — с тревогой думаю я.
— С подстреленным? Ничего особенного! — осторожно наблюдаю я за Наталкой. — Молчит, как рыба.
— А можно мне будет поговорить с ним?
— Вам? Поговорить?
Почему это и о чём она должна с ним говорить?
— Он арестован, — говорю я. — Я могу либо совсем освободить его из-под ареста, и тогда с ним сможет свободно разговаривать кто угодно, где угодно и о чём угодно, либо... Но всё равно вам не удастся ничего узнать от него, потому что он упорно решил молчать.
— Удастся, — говорит Наталка и вдруг делает досадное, мучительное движение: — И как я могла его подстрелить!
Я пристально смотрю на Наталку, встаю, прощаюсь и собираюсь уходить.
Когда я вышел в сад и, сделав несколько шагов от дома, погрузился в непроглядную тьму аллеи, меня вдруг кто-то быстро догнал и схватил за локоть.
Я вздрогнул.
— Извините, я, кажется, немного напугала вас. — Это была Ольга. — Послушайте, может, вы останетесь у нас в доме и переночуете, — шепотом говорит она. — Посмотрите — куда же в такую темноту!
— Спасибо. О, действительно — такая коротенькая дорожка могла бы заставить меня даже переночевать у вас! Темноты я не боюсь, а дорогу знаю наизусть. Спасибо вам от всей души. Спокойной ночи!
— Да нет, знаете, такие теперь времена! — говорит Ольга, держа меня за руку и стоя так близко, что я чувствовал на себе прикосновения её высокой полной груди. — Впрочем, — как вы знаете, — словно с обидой в голосе, проговорила она. — Счастливого пути!
Ольга ушла, и я, свернув в тёмную аллею, пошёл дальше.
Я уже был в нескольких шагах от садовой калитки, когда на перекрёстке двух аллей услышал, как вдруг с обеих сторон на меня набросились люди и в мгновение ока, словно клещами, схватили меня за руки. Не успел я опомниться от неожиданности, как сзади на лицо мне накинули платок и придушили так сильно, что я даже услышал лёгкий хруст носовой кости. Одновременно я услышал, как кто-то быстро отстегнул у меня ремень с револьвером.
Тихо, без слов меня толкнули вперёд, и я, поддаваясь сильному сжатию рук с обеих сторон, куда-то пошёл.
На дороге (очевидно, это была дорога) меня подвели к повозке (я догадался об этом по ржанию лошадей) и тихо предложили сесть. И когда я, сдавленный с обеих сторон крепкими руками, сел, повозка тронулась и куда-то быстро уехала.
— «Историйка! — подпрыгивая от быстрой езды, горько подумал я. — Ну-ну».
У меня осталось ещё немного юмора, чтобы немного иронизировать над своим положением:
Да нет лучше, да нет краше,
Чем у нас, в Украине...
Как долго и в каком направлении меня везли — я не мог понять, потому что лицо моё было обвязано платком. Ехали, во всяком случае, довольно долго, потому что тело моё от подскоков телеги на ухабах и корягах всё-таки сильно болело.
Наконец телега остановилась, и с меня сняли платок.
— Прошу слезать! — услышал я первое, громко произнесённое слово за всю дорогу.
Я слез и огляделся. И хотя было довольно темно, привыкшими к темноте глазами я узнал ту поляну посреди леса, ту блаженной памяти «Ракитную поляну», на которую мы когда-то заезжали с княжнами во время дождя. Я узнал её по навесу и сараю, которые чернели сбоку кучами среди ночной тьмы.
Меня завели под навес, попросили сесть на бревно и со всех сторон окружили меня. Их было, как теперь я разглядел, пятеро.
Несколько секунд тянулось торжественное молчание. Наконец один из сидевших напротив меня заявил:
— Господин сотник! За выстрел, который вы произвели в ногу невиновного человека, подвергнув его жизнь смертельной опасности, вы теперь отвечаете перед военным судебным повстанческим трибуналом, заседающим в полном составе перед вами. Мало того, что вы без всякой причины подстрелили его. Вы ещё, пользуясь временной властью коменданта, схватили его, бросили в тюрьму и требовали от него каких-то признаний. Вашу вину отягчает ещё то обстоятельство, что, будучи старшиной гетманской службы, вы вооружённо напали на безоружного офицера повстанческих войск, который находился при исполнении служебных обязанностей, выполняя разведку. Чтобы вам не показалось, что вы стали жертвой разбойного бандитского ночного нападения, заявляем при этом, что вас, как офицера, судит трибунал, состоящий исключительно из самих офицеров. Признаёте ли вы свою вину и, если да, то что можете сказать в оправдание своего поступка?
Всё это, признаться, было настолько неожиданным, настолько приятно неожиданным для меня, что я некоторое время сидел молча, не