Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— В полном составе! — запротестовал уязвленный командир. — Мы получили пополнение, и нас перебросили сюда.

— На отдых? — продолжал расспрашивать Борис.

— Какой там отдых! Готовимся к операции.

— Наступление?

— Наступление или контрнаступление, не знаю.

— Когда?

— Не знаю. Пока готовимся, обучаем новобранцев.

— И навещаем окрестных красоток?

— Бывает. Без женщин трудно воевать.

— А марокканцы тоже фашисты по убеждению?

— Марокканцы храбрые воины, отличные кавалеристы, но все, как один, болваны. Темный народ.

— Обещаете им свободу после победы?

— Обещаем, что они попадут в рай, если будут сражаться за нас. А в раю они надеются получить больше, чем свободу.

— Хитры вы!

— Без хитрости никто не побеждал.

— И все равно не победите.

— Это как сказать! — воскликнул пленный и хлебнул вина. — Мы опираемся не на испанцев. Они развращены революцией. Наша сила — иностранный легион, марокканцы, моторизованные дивизии Муссолини, немецкие летчики, танкисты, артиллеристы и командиры. Вам не хватает оружия, а к нашим услугам новейшая техника.

— Сейчас мы тебе покажем свою технику, — сказал Борис. — Ребята, огонь по табору этого ублюдка!

Через несколько минут расчеты были готовы, и связист передал команду на батарею.

— Смотри в бинокль, — крикнул Борис пленному, — и замечай, куда ложатся снаряды! О‑гонь!

— Огонь! — повторил связист.

В долине ухнули орудия. По голубому небесному океану, словно хищная стая акул, пронеслись снаряды, осколочные снаряды, и нетрудно было себе представить, что станет через миг с табором марокканцев. Борис приник к стереотрубе, а пленный, затаив дыхание, следил в бинокль. По ту сторону долины взметнулись к небу два фонтана белого дыма. Содрогнулась земля, по горам прокатился грохот.

— Накрыли! — дико вскрикнул пленный. — Побежали, скоты, и лошадей побросали. Лошадей спасайте, проклятые мавры! Спасайте лошадей!

— Они не услышат! — весело откликнулся Добрин.

— Повторить! — сказал Борис, и связист передал команду.

Мы дали еще несколько залпов. Утро было безветренное. Облако пыли и дыма надолго укрыло место побоища. Пленный вернул бинокль и сел на камень, обхватив руками голову.

— Черт побери, вы метко стреляете! Погибли, погибли мои серые черти. Святая мадонна — мерзкая блудня! Придержи язык, смотри, не проболтайся, что это я их отправил на тот свет. Погибли, все погибли, и меня пристрелят...

— Пристрелят... — передразнил его Гечун. — Кому ты нужен!

— Зачем вы, русские, ввязались в эту войну? — вдруг обозлился мятежник.

— Мы вовсе не русские. Мы из разных стран, — ответил Добрин. — В основном славяне.

— Славяне и русские — одно и то же.

— Мы интернационалисты. Среди нас двое латышей, болгарин, румын...

— Да что вы перед ним распинаетесь! — вспылил Борис. — Спросите лучше, зачем в войну ввязались марокканцы, итальянцы, немцы и прочий сброд?

— Если бы не вы, мои мавры остались бы целы и невредимы.

— Если б ты попал в руки к нашим испанцам, тебя бы давно спровадили на тот свет, — заметил Гечун. — Скажи спасибо святой мадонне, что мы тебя заметили.

— Довольно, — прервал Борис. — Мы с Анатолом возвращаемся на батарею и берем с собой этого ублюдка. Всего хорошего!

Борис шел впереди, за ним пленный, я замыкал шествие с пистолетом в руке и конем на поводу. Недалеко от батареи нам навстречу выбежали Дик и Август Саука. Остальные поджидали у орудий. Видно, связист успел сообщить по телефону об удивительном происшествии.

— Хеллоу! — кричал нам Дик. — Молодцы ребята! Малыш, почему не скачешь верхом?

— Вон вы какую птицу поймали! — запыхавшись говорил Август. — Хорош субчик!

Они почтительно уступили нам дорогу. Дик улыбался во весь рот, а на кончике носа сверкала капля пота.

— Малыш, дай мне коня, я прокачусь.

— Только шею не сверни, — сказал я, передавая ему блестящий поводок.

Август помог ему взобраться в седло. На коне Дик был похож на Санчо Пансу.

— И ты залезай! — кричал он Августу. — Давай руку!

Через мгновение и Август восседал на широком крупе гнедого.

— Ну-у, пошел! — И Дик приударил каблуками так, что лошадь пошла рысью. Но, завидев пушки, она испугалась, встала на дыбы, и Август мешком свалился на землю. Ребята покатывались со смеху, а Саука растирал ушибленное место. Дик осадил коня, снова поднял его на дыбы и громко доложил:

— Товарищ комиссар, доставлены пленный и конь противника...

— Пошутили, и хватит, слезай, — сказал Попов, выходя нам навстречу.

Он поблагодарил нас за смелость, и мы с Борисом перемигнулись, — никакой смелости на этот раз не требовалось. Потом отправились на командный пункт батареи. Микола Савич вышел из палатки с дымящейся чашкой в руке. По утрам он всегда пил черный кофе и рюмочку коньяку. Мы расселись у палатки на ящиках из-под снарядов и, пока разливали кофе и коньяк, рассказали об утреннем происшествии и результатах обстрела. Пленный нервничал, он не понимал ни слова из того, что мы говорили, выпил несколько рюмок коньяку и беспрестанно курил американские сигареты, которыми его угощал Попов.

— Меня расстреляют? — тихо спросил он Бориса.

Борис улыбнулся.

— Мы стреляем только из пушек, а снаряд на тебя жалко тратить.

— Его немедленно вместе с лошадью надо переправить в штаб дивизиона, — сказал Микола Савич. — Я сам отвезу его к капитану Цветкову. Там решат, что делать. Эндруп поедет со мной.

Пока мы завтракали, подошел грузовик. Я передал Савичу документы пленного. С трудом загнали пугливую лошадь в кузов, и необычный транспорт покатил в штаб дивизиона, находившийся километрах в десяти. Дик тоже увязался с ними. Он присматривал за конем, которого, как выяснилось, звали Мавром и которого он успел полюбить.

На Южном фронте по-прежнему было спокойно, хотя обе стороны стянули туда крупные силы. Не знали покоя только артиллеристы да летчики. Не проходило дня без бомбежки и обстрела. Мятежники, опасаясь, что пленный лейтенант раскроет многие подробности предстоящей операции, спешно меняли свой план наступления, вели перегруппировку сил. Это, в свою очередь, заставляло нас все время быть начеку. В один прекрасный день из мадридского госпиталя вернулся Ян Церинь. Он привез с собой целый чемодан сладостей и хорошего вина. Мы решили отметить его возвращение и вечером собрались на кухне Пендрика. Кухня помещалась в доме одного крестьянина в двух километрах